После малой церкви меня ждали не вопросы.

Меня ждала баня.

Малуша сообщила об этом так осторожно, будто говорила не о горячей воде и берёзовых вениках, а о новом способе казни.

— Княгиня Яромира велела, — сказала она, раскладывая на лавке чистую рубаху. — После горячки надо смыть болезнь. И чужой глаз. И дурное слово.

— А если дурное слово внутри?

— Тогда лучше молчать, пока не выпарится.

Я посмотрела на неё.

Малуша вздохнула.

— Я стараюсь говорить как Всеслава. У неё все сразу слушаются.

— У Всеславы ключи. Это помогает.

Девушка чуть улыбнулась, но тут же стала серьёзной.

— В бане будьте осторожны.

Я уже начинала ненавидеть эту фразу.

— Там тоже нельзя говорить?

— Там как раз говорят больше всего. Оттого и опасно.

Баня стояла за женским теремом, ближе к задней стене детинца. Низкая, тёмная, с покатой крышей, из-под которой валил белый пар. Снег вокруг входа растаял и снова схватился ледяной коркой. Воздух пах дымом, мокрым деревом и берёзовыми листьями.

У двери ждали две женщины. Одну я не знала: молодая, красивая, с острым взглядом и так ровно сложенными губами, что сразу стало ясно — добрых слов от неё ждать не стоит. Другая была Варка.

Та самая старуха, которая встретила меня словами: «Дышит. Жаль».

Только здесь она выглядела иначе. В горнице она казалась ворчливой старой бабкой. У бани — хозяйкой порога между живым и мёртвым. Руки красные, жилистые. На поясе — связки трав, ножик, деревянный ковш. Глаза тёмные, цепкие.

— Привели, — сказала она. — Не развалилась по дороге?

— Пока нет.

Варка хмыкнула.

— Слово у тебя всё такое же дурное. Значит, жар из головы не вышел.

Малуша испуганно дёрнула меня за рукав, но я не ответила.

Красивая женщина рядом оглядела меня с головы до ног.

— Черноречская княгиня решила нас почтить? Или князь приказал отмыть перед новым позором?

— Горислава, — тихо сказала Малуша.

Так вот она какая.

Женщина, которой княжий плат, возможно, снился годами. И которую теперь раздражало, что плат достался мне — чужой, больной и явно неудобной.

— Если позор смывается водой, — сказала я, — в вашем доме должны топить баню каждый день.

Горислава вскинула брови.

Малуша сделала лицо человека, который только что мысленно лёг в гроб.

Варка коротко фыркнула.

— Внутрь. Обе. Пока языками дверь не протёрли.

В бане было жарко.

Пар ударил сразу — в лицо, в грудь, под плат. После холода Стужина тело сначала обрадовалось, потом испугалось. Воздух был густой, влажный. На полках лежали веники. У стены стояли деревянные кадки. В углу темнела печь-каменка. Вода шипела, когда Варка плеснула ковшом на горячие камни.

Я закашлялась.

— Дыши носом, — буркнула Варка. — Не как рыба на песке.

— Спасибо за заботу.

— Я не забочусь. Мне велели вернуть тебя живой. Мёртвую мыть дольше.

Горислава усмехнулась.

Малуша быстро помогла мне снять верхнюю одежду. Я невольно напряглась. В моём мире раздевание было бытовым действием. Здесь — почти политическим. Каждая складка, каждый синяк, каждый след на теле могли стать слухом.

И следы были.

На плечах — желтоватые пятна старых ушибов. На запястьях — тёмные полосы, будто руки когда-то связывали или слишком крепко держали. На боку — тонкий шрам. Не свежий. Но тело Милены помнило боль: когда пальцы Малуши случайно коснулись его, мышцы сами сжались.

Горислава заметила.

— Черноречские не берегли свою невесту.

— А здесь берегут? — спросила я.

Она замолчала.

Варка подошла ближе и без всякого смущения повернула мою руку ладонью вверх. Осмотрела запястье. Потом плечо. Потом следы у ключицы.

— Худое тело, — сказала она. — Но цепкое. Я думала, ты ещё в первую ночь уйдёшь.

— Куда?

Варка посмотрела на меня.

— Туда, откуда не спорят.

Я выдержала её взгляд.

— Не получилось.

— Вижу.

Она отвернулась, взяла веник, опустила в горячую воду. Но я заметила: после осмотра она стала смотреть на меня иначе. Не мягче. Просто внимательнее.

Как специалист на специалиста.

Человек, который всю жизнь видел женские тела, синяки, роды, кровь, смерть, не мог не понять: я смотрю так же. Не с любопытством. Не со стыдом. А как на следы.

Варка это увидела.

— Садись.

Я села на низкую лавку. Жар обволакивал кожу. Малуша осторожно поливала мне плечи тёплой водой. Первый ковш был почти приятным. Второй смыл остатки сна, дыма, страха. На третий я закрыла глаза.

На несколько секунд мне показалось, что можно просто быть телом. Не пятой женой. Не подозреваемой. Не чужой душой. Просто живой женщиной под горячей водой.

Потом Горислава сказала:

— Четвёртую тоже здесь парили перед тем, как в дальний терем отвели.

Малуша застыла.

Варка резко повернулась:

— Язык придержи.

— А что? — Горислава пожала плечом. — Пусть знает, где моется.

Я открыла глаза.

— А вторую?

В бане стало тихо.

Даже вода в кадке будто перестала колыхаться.

Горислава нахмурилась.

— Что вторую?

— Рогнеду. Её тоже здесь парили?

Малуша едва слышно прошептала:

— Госпожа…

Варка медленно опустила веник.

Горислава смотрела на меня уже не с насмешкой. С опаской.

— Ты быстро учишь имена, Черноречская.

— Имена легче запоминать, когда их запрещают.

— Не всякое имя стоит того, чтобы его носить во рту.

— Почему? Оно кусается?

Горислава резко встала.

— Ты думаешь, раз князь велел тебя не убить до утра, то тебя теперь нельзя тронуть?

— Я думаю, если вы хотели меня напугать, надо было начать до дальнего терема. Теперь планка высокая.

Варка вдруг хлопнула мокрым веником по лавке.

— Хватит.

Горислава сжала губы, но замолчала.

Варка подошла к двери в парную, приоткрыла её и крикнула наружу:

— Малуша, неси чистую рубаху из предбанника. А ты, боярыня, иди погляди, не остыла ли вода в кадке. Нечего тут воздух словами портить.

— Я не служанка.

— А я не князь, чтобы меня боялись. Но веником по заду дам так, что сядешь только к вечерне.

Горислава вспыхнула. На миг мне показалось, что она ответит. Но Варку, похоже, в бане боялись по-своему. Или уважали. Или знали: она действительно ударит.

Горислава вышла, подняв подбородок.

Малуша метнулась следом за рубахой.

Мы остались с Варкой вдвоём.

Пар шёл густой, белый. За стеной плескалась вода. Снаружи глухо шумел двор, но здесь всё стало близким, влажным и опасным.

— Зачем спрашиваешь о Рогнеде? — сказала Варка.

— Хочу знать, что с ней случилось.

— Утонула.

— В бане?

Она не ответила.

— В реке?

Молчание.

— Сама?

Варка медленно повернула ко мне голову.

— Ты не похожа на дурочку, хоть и говоришь много. Так зачем спрашиваешь, коли сама не веришь?

Я наклонилась ближе.

— Потому что мне нужны не слухи. Мне нужны детали.

— Детали мёртвых женщин живым горло режут.

— Иногда наоборот. Спасают.

Варка долго смотрела на меня. Потом подошла к старой внутренней двери у дальней стены. Я раньше не обратила на неё внимания. Она была ниже основной, потемневшая, с железной накладкой и старым засовом.

— Видишь?

Я поднялась и подошла.

На дереве, чуть ниже уровня груди, были следы.

Тонкие, неровные, глубокие. Будто кто-то царапал дверь изнутри. Много раз. До крови, наверное.

Я провела пальцем рядом, не касаясь.

Ногти.

Опять ногти.

Сундук в дальнем тереме. Теперь дверь в бане.

— Это она?

— Не знаю, — сказала Варка.

— Знаешь.

— Знать — значит потом не спать.

— Вы и так не спите.

Она усмехнулась без веселья.

— Верно.

Я посмотрела на следы.

— Если человек тонет в реке, он не царапает банную дверь.

— Может, перед смертью билась в горячке.

— Может. Если была заперта.

Варка резко посмотрела на меня.

— Тише.

— Кто её запер?

— Я сказала — тише.

Теперь в её голосе был страх. Не за себя даже. За сам воздух, который мог услышать.

Я отступила на шаг.

— Рогнеда была беременна?

Варка побледнела.

Вот и ответ.

Она ничего не сказала. Но тело ответило раньше слов.

Я почувствовала, как у меня по спине потёк холодный пот, несмотря на жар.

Вторая жена князя. Официально утонула. Гордая, буйная, неудобная. Возможно, беременная.

Наследник.

Теперь линия становилась ещё яснее.

Добраву ослабляли после родов. Ясну травили настоем. Рогнеду убрали, когда она могла носить ребёнка.

— Кто знал? — спросила я.

Варка подошла ко мне так быстро, что я невольно отступила к двери.

— Послушай меня, пятая. Не всякую правду надо вытаскивать голыми руками. Иногда она с зубами.

— Я уже внутри этой правды.

— Нет. Ты пока по краю ходишь и думаешь, что это дорога.

Она вытерла руки о передник, потом сунула пальцы в щель между старой лавкой и стеной. Достала маленький тряпичный узелок. Развернула.

На её ладони лежал костяной зубец от гребня.

Сломанный. Потемневший у основания.

Я сразу вспомнила гребень Огнеславы под половицей. Только этот был другой. Грубее, с резным водным узором — волны, маленькие рыбьи хвосты.

— Где вы это взяли?

— Нашла после той ночи.

— Какой?

Варка сжала зубец в ладони.

— Когда Рогнеду уже считали утонувшей.

— Но она была здесь.

— Я этого не говорила.

— Варка.

Она посмотрела на дверь, за которой слышались шаги Малуши и голос Гориславы.

Времени почти не осталось.

Варка сунула зубец мне в руку и крепко сжала мои пальцы.

— Она за дверь цеплялась, когда её уже считали утонувшей.

Я не дышала.

— Кто был снаружи?

Варка отпустила мою руку.

— Этого я не видела.

— Но слышали?

Она отвернулась.

— Я слышала, как княгиня Рогнеда сказала одно слово.

— Какое?

Дверь в предбанник скрипнула.

Малуша вошла с чистой рубахой. За ней — Горислава, раздражённая и раскрасневшаяся от жара.

Варка резко взяла веник и снова стала обычной банщицей.

— Хватит стоять. Сядь, княгиня. Болезнь выпаривать пришли, не столбы подпирать.

Я сжала зубец гребня в кулаке так крепко, что он впился в кожу.

Горислава посмотрела на мою руку.

— Что у вас там?

Я спокойно опустилась на лавку и спрятала кулак под край ткани.

— Горячо.

— Что?

— В бане, боярыня. Горячо.

Она прищурилась, но спорить не стала.

Варка плеснула воду на камни. Пар взлетел густой стеной, закрыл нас всех — меня, Малушу, Гориславу, старую дверь с царапинами и след, который Рогнеда оставила перед смертью.

Но я уже знала: вторая жена не просто утонула.

Она просила выйти.

Она боролась.

И перед смертью успела назвать кого-то.

Или что-то.

Когда меня одели и вывели из бани, снег показался почти ласковым после жара. У ворот стояли двое дружинников. Один смеялся. Другой лениво чистил нож.

Малуша шла рядом и всё время поглядывала на меня.

— Госпожа, вы очень тихая.

— Думаю.

— Вот этого я и боюсь.

Я посмотрела на свою ладонь.

На коже осталась красная вмятина от костяного зубца. Сам зубец я спрятала в рукав.

Маленькая вещь.

Почти мусор.

Но мёртвые часто говорили именно так: не криком, а тем, что кто-то не успел выбросить.

— Малуша.

— Да?

— Узнай, кто был у бани в ночь смерти Рогнеды.

Она остановилась.

— Госпожа…

— Тихо. Не сейчас. Не прямо. Просто слушай.

Девушка побледнела, но кивнула.

За стеной детинца снова завыли волки.

Я оглянулась на баню. Пар всё ещё поднимался из-под крыши, белый и густой, будто дом выдыхал чужую тайну.

И мне показалось, что изнутри старой двери снова скребутся ногти.