Меру перестала говорить сразу, как мы вернулись.

Не просто замолчала — будто закрылась изнутри.

Она двигалась быстро, почти бесшумно. Разложила ткани, принесла воду, проверила лампу, сложила чёрный платок с пустынным знаком в самый дальний угол сундука. Всё делала правильно. Слишком правильно. Так служат не госпоже — опасности.

Кахем ушёл ненадолго, оставив за дверью двух стражников. Перед уходом он посмотрел на меня, потом на Меру.

— Из покоев не выходить.

— Мы уже поняли, что свобода здесь не входит в лечение, — сказала я.

Он не улыбнулся.

— Особенно для тех, рядом с кем исчезают свидетели.

Меру побледнела.

Кахем ушёл.

Дверь закрылась.

Я дождалась, пока шаги стихнут, и только потом повернулась к Меру.

— Сядь.

Она застыла.

— Госпожа?

— Сядь. Ты сейчас уронишь кувшин.

Она посмотрела на свои руки, будто только заметила, что пальцы дрожат. Кувшин действительно стучал о чашу. Меру поставила его на столик и послушно опустилась на край циновки у стены.

Не на скамью. Не рядом со мной.

У стены.

Я не стала заставлять её пересаживаться.

— Расскажи про Хати.

Меру сжалась.

— Я уже сказала всё.

— Нет.

— Госпожа…

— Меру, послушай. Я не прошу тебя ради любопытства. Сену болен. Иари мёртв. Меня обвиняют в его убийстве. Если Хати исчезла после суда, значит, она могла знать что-то важное.

— Или сказала лишнее.

— Тем более.

Меру обхватила себя руками.

— Вы не понимаете.

Я устало усмехнулась.

— Это самая честная фраза, которую мне здесь говорят.

Она подняла глаза.

— Во дворце можно умереть не потому, что сделал что-то плохое. А потому, что стоял рядом, когда плохое делал кто-то другой.

Я молчала.

Вот это я понимала.

В моём мире тоже умирали не только виноватые. Дети умирали от чужой ошибки, бедности, поздно вызванной скорой, неверного решения, случайности, которая приходила без лица и имени. Но здесь случайности носили золото, печати и синие ленты.

— Хати была твоей подругой?

Меру качнула головой.

— Нет. Она служила выше. У Тенеры. Такие не дружат с такими, как я.

— Но ты знала её.

— Все знали. Она была красивая. И злая. Если ей давали хорошее масло, она оставляла себе. Если ткань была тоньше, меняла на свою. Если кто-то плакал, она смеялась.

— Ты её не любила.

— Нет.

— Тогда почему тебе страшно?

Меру посмотрела на дверь.

— Потому что если исчезают даже злые, значит, добрые исчезнут быстрее.

Я не нашла, что сказать.

За окном вечернее солнце ложилось на камень красноватой полосой. В покоях пахло тёплым льном, водой и лекарственными листьями. Где-то далеко ударили в медный гонг. Наверное, смена стражи или храмовый час.

Я села на пол напротив Меру.

Она испуганно подалась назад.

— Госпожа, вам нельзя…

— Сидеть на полу?

— Так не делают.

— Сегодня сделаем.

Её лицо стало таким растерянным, что я почти улыбнулась. Почти — потому что улыбаться в этот разговор не хотелось.

— Ты сказала, что Хати свидетельствовала против меня.

— Против Неферет-Айи, — тихо поправила Меру и тут же испугалась.

Я кивнула.

— Против Неферет-Айи. Что она сказала?

Меру сглотнула.

— Что видела чашу.

— Какую чашу?

— Закрытую. Маленькую. Золотую. Из покоев младшей жены её несли в Дом Наследников.

— Кто нёс?

— На суде Хати сказала, что видела вас.

— А на самом деле?

Меру молчала.

Я не торопила.

Иногда молчание — это не отказ. Иногда человек просто ищет внутри себя место, где страх меньше, чем правда.

— Я не видела лица, — наконец прошептала она.

— Ты?

Меру зажала губы, будто поняла, что сказала слишком много.

— Ты тоже видела чашу?

Она кивнула. Едва заметно.

У меня по спине прошёл холод.

— Когда?

— В ночь перед смертью Иари. Я несла чистые ткани в Дом Лотоса. Поздно. Тенера сказала, что госпоже Неферет-Айе нужно новое покрывало, потому что старое испачкалось маслом.

— И?

— Я свернула к внутреннему коридору. Там нельзя ходить служанкам низкого ранга, но так быстрее. Я думала, никто не увидит.

— Кто был в коридоре?

Меру смотрела в пол.

— Кто-то шёл из стороны Дома Лотоса к Дому Наследников. В руках была чаша. Закрытая тканью. Я спряталась за колонной.

— Ты видела лицо?

— Нет. Лицо было закрыто накидкой.

— Мужчина? Женщина?

— Я не знаю.

— Меру.

— Правда не знаю! — Она вскинула глаза. — Одежда была как у служанки. Но шаги… шаги были тяжёлые. Не как у Хати. Не как у Тенеры. Не как у женщин Дома Лотоса.

Мужские сандалии.

Я вспомнила будущую детскую улику из нашей логики? Нет, в книге я этого ещё не знала. Но внутри всё равно щёлкнуло.

— Что ещё?

— На руке была синяя лента.

— С золотым глазом?

Меру побледнела.

— Вы знаете?

Я вспомнила сад Ночных Лотосов. Служанку Хенут. Чистую новую ленту. Ожог в форме глаза.

— Видела сегодня.

Меру зажала рот рукой.

— Тогда нельзя говорить.

— Уже говорим.

— Нет, госпожа, вы не понимаете. Синие ленты носят служанки Великой жены. Но не только они. Иногда такие дают тем, кто служит при детях. Иногда — тем, кто идёт с поручением от храма Исет-Нуа. Иногда…

— Очень удобно. Слишком много возможных рук.

Она кивнула.

— Поэтому Хати сказала, что видела вас. Так было безопаснее.

— Для неё не стало.

Меру закрыла глаза.

Тишина растянулась.

Я поднялась, подошла к сундуку и достала чёрный платок. Тот самый, с пустынным знаком. Развернула на столике.

— Ты знаешь, что это?

Меру посмотрела и сразу отвела взгляд.

— Вещь из Красной Земли.

— Неферет-Айя носила его?

— Нет. Она прятала.

— Где?

— Я не знаю.

— Но ты знала, что он есть.

Меру сжала пальцы.

— Однажды я видела его у неё в руках. Она сидела у бассейна в прежних покоях. Ночью. Думала, что все ушли. Держала ткань вот так…

Меру сложила руки, будто укачивала что-то.

И в комнате стало холоднее.

Не от ветра.

От смысла.

— Ребёнка? — спросила я.

— Нет! — слишком быстро ответила она. — Нет, госпожа. Я ничего такого не видела.

Значит, видела что-то близкое.

Или боялась даже подумать.

Я не стала давить.

Пока.

— После того как Хати исчезла, кто убрал её циновку?

— Тенера.

— Сама?

Меру кивнула.

— На рассвете. Я видела. Она сказала, что Хати перевели. Но вещи не переводят так. Если служанку переводят, ей дают узел. А у Хати всё вынесли в тростниковой корзине. Будто она умерла.

— Куда вынесли?

— К прачечному двору. Потом я не знаю.

— Кто ещё видел?

Меру горько усмехнулась. Впервые.

— Все. Поэтому никто не видел.

В дверь постучали.

Мы обе вздрогнули.

На этот раз стук был быстрым, нервным.

Я накрыла платок тканью.

— Кто?

— Вода для младшей жены, — сказал незнакомый голос.

Меру побежала к двери, но я поймала её за руку.

— Стой.

Она замерла.

— Я не просила воду.

— Может, Кахем приказал.

— Кахем не стучит как испуганная мышь.

Я подошла к двери.

— Оставь у порога.

Пауза.

Потом тихий шорох.

Шаги удалились.

Я подождала несколько мгновений и открыла дверь.

У порога стояла не чаша.

На полу лежала птица.

Маленькая, серая, с тёмным пятном на груди. Мёртвая. Крылья аккуратно сложены, будто её подготовили к погребению. Клюв был перевязан тонкой синей нитью.

Меру вскрикнула и отшатнулась.

У стражников у двери лица стали каменными. Один тут же шагнул в коридор, второй поднял копьё.

— Кто принёс? — спросила я.

— Никого не было, госпожа, — сказал стражник. — Мы только на миг…

Он замолчал.

На миг.

Во дворце «на миг» хватало, чтобы исчезла служанка, замазали подсказку на ложе и подбросили мёртвую птицу под дверь.

Я опустилась на корточки.

Птица была ещё мягкой. Значит, убили недавно. Нить на клюве завязали маленьким ровным узлом. Не грубая работа. Аккуратная. Почти ласковая.

Меру дрожала у стены.

— Что это значит?

Она не отвечала.

Я подняла на неё глаза.

— Меру.

— Молчи, — прошептала она. — Так говорят: молчи.

Я посмотрела на перевязанный клюв.

Синяя нить.

Не лента. Нить.

Но цвет тот же.

В груди поднялось злое, ясное чувство. Не страх — он уже был. Что-то другое. Тот холодный врачебный гнев, который приходил, когда взрослые мешали спасать ребёнка из-за своей глупости, гордости или трусости.

— Кахема сюда, — сказала я стражнику.

Он сорвался с места.

Меру метнулась к птице.

— Не трогайте! Это надо убрать. Если кто-то увидит…

— Пусть увидят.

— Госпожа, нельзя. Если решат, что это ваше…

— Моё что? Колдовство? Признание? Завтрак?

Она почти плакала.

— Вы смеётесь, а это смерть.

— Я не смеюсь.

Я подняла птицу за кончик синей нити и положила на чистую ткань. Руки были спокойными. Удивительно спокойными.

— Это доказательство.

— Это предупреждение.

— Одно другому не мешает.

Кахем пришёл быстро.

Увидел птицу, синюю нить, моё лицо, Меру у стены. Его взгляд стал тяжёлым.

— Кто входил?

— Никто, — ответил стражник, и в его голосе уже был страх. — Мы стояли у двери.

— Значит, плохо стояли.

Стражник побледнел.

— Не сейчас, — сказала я.

Кахем посмотрел на меня.

— Не тебе решать.

— Сейчас важнее понять, кто может подходить к моим дверям так, что стража его не видит.

— Или кого стража привыкла не видеть, — добавил Кахем.

Мы оба посмотрели на Меру.

Она съёжилась.

— Слуги, — прошептала я.

Кахем кивнул.

— Слуги. Жрецы. Люди с печатью. Старшие женщины Дома Лотоса.

— Тенера.

— Возможно.

— Синяя нить.

— Вижу.

— Чаша с синей лентой в ночь смерти Иари.

Меру резко подняла голову.

Кахем медленно повернулся к ней.

— Она тебе рассказала?

Я встала между ними.

— Она рассказала мне. И останется живой.

— Это не обещание, которое ты можешь дать.

— Тогда дайте вы.

Кахем молчал.

Меру смотрела на него так, будто от его ответа зависело всё.

Наверное, так и было.

Наконец он сказал:

— Пока она под защитой стражи.

— Пока? — спросила я.

— Во дворце всё «пока».

Это было честно. И страшно.

Птицу забрали, чтобы «проверить», хотя я уже понимала: проверять здесь будут не перья и не кровь, а то, кто осмелится признать смысл.

До вечера Меру не отходила от меня ни на шаг.

Она молчала. Делала всё быстро, послушно, почти механически. Два раза пролила воду. Один раз перепутала ткань для моих рук с тканью для стола и так испугалась, будто за это её могли высечь.

— Меру, — сказала я ближе к ночи. — Ты не виновата.

Она посмотрела на меня пустыми глазами.

— Во дворце это не важно.

После заката меня позвали к Сену.

У него снова поднялся жар. Без сильного приступа, но он метался во сне, шептал что-то о воде и о лодке под полом. Я провела у него несколько часов. Хепу ворчал, Сат-Исет молилась тихо, Кахем стоял у двери и не спускал глаз с каждого, кто входил.

Когда я вернулась в покои, лампа почти догорела.

— Меру? — позвала я.

Ответа не было.

Я решила, что она уснула у стены.

Но циновка была пуста.

Кувшин стоял перевёрнутым. Вода растеклась по каменному полу тонкой тёмной лужей.

На ткани возле сундука лежала синяя нить.

Такая же, как на клюве мёртвой птицы.

Я медленно подняла её.

В коридоре за дверью стояли двое стражников.

Оба клялись, что Меру не выходила.