Утром вода в чаше снова была прозрачной.

Я проверила её первой.

Сену ещё спал, свернувшись на боку. Лоб у него оставался горячим, но дыхание стало спокойнее. Сат-Исет сидела рядом, уронив голову на грудь, и наконец-то дремала. Меру тихо меняла влажные ткани у изголовья.

Чаша стояла на том же месте.

Чистая.

Будто ночью мне всё привиделось.

Но я знала: не привиделось. Слишком много в этом мире пытались выдать за сон, болезнь, бред или женскую истерику. Я уже начала понимать главное правило дворца: если что-то исчезло к утру, значит, ночью кто-то очень старался.

Раэм не пришёл.

Хотя обещал сыну.

Пришёл Кахем.

— Тебе разрешено забрать вещи из прежних покоев.

Я подняла голову.

— Кем разрешено?

— Фараоном.

— А зачем?

— Ты просила знать, что было с царевичами. Возможно, среди твоих вещей есть записи.

— Моих?

Кахем посмотрел на меня без всякого выражения.

— Неферет-Айи.

Чужое имя уже не било так остро, как в первый день. Но всё равно каждый раз будто кто-то трогал синяк.

Я осторожно высвободила край ткани из рук Сену. Мальчик во сне недовольно нахмурился, но не проснулся.

— Я пойду с Меру.

— Пойдёшь со мной. Меру может идти позади.

— Как великодушно.

— Не испытывай моё великодушие.

Меру опустила глаза, но я заметила: её плечи напряглись. Дом Лотоса пугал её сильнее Дома Наследников.

Значит, там было хуже.

Мы вышли после короткого распоряжения Хепу-Сехмету, который встретил моё желание уйти так, будто я собралась бросить ребёнка на алтаре.

— Я вернусь, — сказала я. — Если будет жар выше, зовите сразу. Если дыхание изменится — сразу. Если снова потемнеет вода…

Я осеклась.

Хепу прищурился.

— Что с водой?

— Ничего.

Кахем это услышал. Конечно, услышал. Но при всех спрашивать не стал.

Мы шли молча.

Дворец Золотого Солнца днём казался ещё ярче. Белые стены резали глаза. Золото на колоннах горело так, будто его только что достали из огня. Под ногами холодный камень, вокруг — запах масла, пыли, цветов и человеческого страха.

Чем ближе мы подходили к Дому Лотоса, тем меньше становилось воинов и тем больше — женщин.

Они появлялись в проёмах, за занавесями, у бассейнов. Шёлк, лён, браслеты, тонкие пальцы, подведённые глаза. Сначала казалось, будто это место мягче остального дворца.

Только казалось.

Здесь оружие носили не на поясе.

Здесь им улыбались.

— Не отставай, — тихо сказала я Меру.

Она вздрогнула.

— Я рядом, госпожа.

— Ты боишься?

— Да.

Честно. Без красивости.

— Меня?

Меру на секунду подняла глаза.

— Уже не только вас.

Перед входом в Дом Лотоса нас встретила женщина лет сорока с лишним. Сухая, прямая, с гладко убранными волосами и лицом, на котором вежливость была натянута тонко, как плёнка на молоке.

— Младшая жена, — сказала она и склонилась ровно настолько, насколько требовали правила. Не больше. — Дом Лотоса помнит ваше возвращение.

— Приятно, когда кто-то помнит за меня, — ответила я.

Кахем едва заметно повернул голову.

Женщина улыбнулась.

— Я Тенера. Старшая служанка Дома Лотоса. Ваши прежние покои подготовлены.

Меру за моей спиной стала совсем тихой.

Тенера повела нас внутрь.

Дом Лотоса был красив до удушья.

Тонкие занавеси колыхались от ветра. Вода в маленьких бассейнах отражала потолки, расписанные цветами. На столиках стояли чаши с гранатами, инжиром и лепестками. Служанки двигались бесшумно. Где-то играла тихая музыка.

И всё это смотрело.

Каждая женщина. Каждая служанка. Даже девочка у стены, которая держала поднос с маслами, посмотрела на меня так, будто увидела ожившую болезнь.

— Слухи говорят, вы теперь лечите царевича, — сказала Тенера, не оборачиваясь.

— Слухи сегодня почти точны.

— Редкая милость богов.

— Или людей, которые наконец открыли окна.

Она мягко рассмеялась.

— Да. Мне передавали, что вы стали… практичнее.

Мы прошли мимо небольшой группы женщин у бассейна. Одна из них закрыла нос краем ткани. Другая произнесла достаточно тихо, чтобы формально не быть услышанной:

— Вода ждёт даже тех, кто умеет лечить.

Я остановилась.

Кахем тоже.

Женщина побледнела, но подбородок не опустила.

Раньше Неферет-Айя, наверное, наказала бы её. Или улыбнулась так, что эту женщину потом долго не приглашали бы к общим купальням. Или сказала бы что-нибудь красивое и жестокое.

Я устала от жестокости.

— Да, — сказала я. — Ждёт. Поэтому я спешу.

И пошла дальше.

За спиной стало тихо.

Тенера впервые посмотрела на меня с настоящим интересом.

— Вы изменились, госпожа.

— Мне часто это говорят.

— Не все изменения к лучшему.

— Но некоторые помогают выжить.

Её улыбка стала тоньше.

Мои прежние покои оказались не камерой, а маленьким дворцом внутри дворца. Бассейн с тёмной водой. Низкое широкое ложе. Расписной потолок. Полки для масел. Зеркала из меди. Сундуки. Пустые места на стенах, где раньше, видимо, висели украшения или ткани.

Слишком красиво.

Слишком холодно.

Я вошла и сразу почувствовала: тело знает это место.

В груди поднялось чужое напряжение. Не страх. Скорее ожидание удара. Вот здесь она стояла. Вот здесь смотрела в зеркало. Вот у этого бассейна, кажется, плакала — но так тихо, чтобы никто не услышал.

Я сжала пальцы.

Меру подошла ближе.

— Вам плохо?

— Нет.

Тенера открыла один сундук.

— После приговора большая часть вещей младшей жены изъята по храмовой описи. Украшения, письма, личные амулеты, ткани с родовыми знаками, печати.

— Кем изъята?

— По приказу.

— Чьему?

Тенера посмотрела на Кахема.

— В Доме Лотоса приказы имеют много голосов, госпожа.

— Удобно. Никто не виноват.

— Вина — слово для суда. Здесь мы говорим о порядке.

Я подошла к сундуку.

Внутри лежали несколько простых платьев, старый гребень, пустая шкатулка, кусок тёмной ткани и маленький сосуд с засохшим маслом. Ничего важного.

Слишком ничего.

— Это всё?

— Всё, что разрешено вернуть.

— А что не разрешено?

— То, что может повредить Маат.

Я обернулась.

— Гребень не повредит Маат?

— Зависит от того, в чьих руках.

Кахем сделал шаг.

— Тенера.

В его голосе не было угрозы. Только напоминание, что он стоит здесь не как украшение.

Старшая служанка склонила голову.

— Разумеется.

Я осмотрела комнату медленно. Ложе. Ножки стола. Край бассейна. Раму зеркала. Если Неферет-Айя оставляла подсказки в покоях под стражей, в прежних покоях их должно быть больше.

Или здесь уже всё вычистили.

— Меру, помоги мне сложить ткани.

Это было не просьбой о тканях.

Она поняла.

Пока Тенера говорила с Кахемом у двери, Меру наклонилась к сундуку. Я взяла гребень, сделала вид, что рассматриваю его, а сама провела пальцами по внутренней стороне крышки.

Гладко.

По дну.

Пусто.

По боковой стенке.

Ничего.

Меру тем временем разворачивала тёмную ткань. Вдруг её руки замерли.

— Что? — прошептала я.

Она быстро опустила взгляд.

— Ничего, госпожа.

Ложь.

Я взяла ткань у неё.

На первый взгляд — обычный старый платок. Чёрный, тонкий, с выцветшей красной каймой. Не дворцовый. Не из Дома Лотоса.

На одном углу — крошечная вышивка. Песчаный знак. Похожий на завиток ветра.

Тело отозвалось сразу.

Сердце ударило.

Пустыня.

Ночь.

Чьи-то руки заворачивают что-то маленькое в эту ткань.

Плач ребёнка?

Я зажмурилась.

Видение исчезло.

— Оставим, — сказала я.

Тенера тут же повернулась.

— Этот платок не имеет ценности.

— Тогда тем более.

Она улыбнулась.

— Иногда неценное опаснее золота.

— Вы очень любите предупреждать.

— Нет, госпожа. Я люблю, когда предупреждения слышат.

Кахем забрал платок, осмотрел, вернул мне.

— Возьмёшь. Но всё, что найдёшь в нём, покажешь мне.

— Как доверительно.

— Не путай стражу с доверием.

Я сложила платок вместе с простыми платьями.

Снаружи послышался тихий звон. Кто-то уронил украшение или чашу. Потом — приглушённый женский смех.

Тенера не двинулась. Но Меру вздрогнула так сильно, будто услышала крик.

Я посмотрела на неё.

— Что?

Она замотала головой.

— Ничего.

— Меру.

Тенера обернулась к ней.

— Девочка устала. Служанки низкого ранга часто пугаются там, где не нужно.

Меру опустила голову.

И тут я поняла: она боится не просто Дома Лотоса.

Она боится Тенеру.

— Пойдём, — сказала я.

— Уже? — спросила Тенера. — Не хотите осмотреть сад? Бассейн? Здесь столько мест, где прежняя Неферет-Айя любила оставаться одна.

— Если здесь были места, где можно остаться одной, я вам почти завидую.

Улыбка Тенеры не изменилась, но глаза стали холоднее.

Мы вышли из покоев.

На обратном пути женщины смотрели уже иначе. Не просто с ненавистью. С любопытством. Как будто ждали, кого я укушу, а я почему-то прошла мимо.

У выхода из Дома Лотоса Меру вдруг замедлила шаг.

— Госпожа…

Кахем шёл впереди, но достаточно близко, чтобы услышать. Я тоже это понимала.

— Позже, — сказала я.

— Нет. Сейчас.

Её голос дрожал.

Я остановилась у колонны. Кахем обернулся.

Меру смотрела в пол.

— Та служанка… которая сказала, что видела яд у вас в руках.

Я почувствовала, как холод прошёл по спине.

— Что с ней?

Меру сглотнула.

— Её больше нет в Доме Лотоса.

— Перевели?

Девушка подняла глаза.

В них стоял ужас.

— Она исчезла на следующий день после суда.

Кахем резко шагнул ближе.

— Откуда ты это знаешь?

Меру побелела.

Я встала между ними.

— Не давите на неё.

— Я задаю вопрос.

— Она не обвиняемая.

— Во дворце это быстро меняется.

Меру сжала руки.

— Её звали Хати. Она служила у Тенеры. После суда её отправили якобы к прачкам. Но прачки сказали, что она не приходила. На кухне тоже не видели. В спальнях слуг её циновку убрали до рассвета.

— Почему ты молчала? — спросил Кахем.

Меру посмотрела на меня.

— Потому что тех, кто спрашивает о пропавших, потом тоже не находят.

Тишина легла между нами тяжело, как мокрая ткань.

Я оглянулась на Дом Лотоса.

За занавесью стояла Тенера.

Далеко. Почти неподвижно.

Но я знала: она смотрит на нас.

И, возможно, улыбается.

Я прижала к себе свёрток с вещами Неферет-Айи. Внутри лежал чёрный платок с пустынным знаком — первая вещь, которую кто-то не успел или не захотел уничтожить.

А за спиной остался Дом Лотоса.

Место, где женщины носили лён тоньше паутины, улыбки острее ножей и знали, как заставить человека исчезнуть так, будто его никогда не было.