К вечеру Сену стало легче.

Не хорошо. До «хорошо» было далеко. Но легче.

Жар держался, дыхание оставалось неровным, пальцы всё ещё холодели, когда он засыпал слишком глубоко. Но приступов не было. Он даже выпил несколько глотков воды с мёдом и не выплюнул лекарство Хепу-Сехмету в лицо, хотя, судя по взгляду, очень хотел.

Это я сочла добрым знаком.

Хепу — дурным воспитанием.

— Царевич должен принимать отвар без капризов, — проворчал он, убирая чашу.

Сену отвернулся к стене.

— Он ребёнок с температурой, а не маленький жрец на экзамене, — сказала я.

— Царская кровь не отменяет послушания.

— Зато жар отменяет аппетит, терпение и любовь к горькой траве.

Хепу посмотрел на меня так, будто снова пожалел, что меня не утопили утром. Но спорить не стал. За день мы оба устали настолько, что сил хватало только на главное.

А главным был Сену.

Меру к вечеру уже знала, где должны стоять чистые чаши, какую ткань смачивать, когда открывать окно, когда звать меня, а когда лучше молчать. Сат-Исет перестала вырывать у меня из рук каждую ложку, хотя всё ещё следила за мной так, будто я могла в любой момент превратиться в змею.

Кахем сменил двух стражников у двери, но сам остался.

— Вы вообще спите? — спросила я, когда он в третий раз проверил коридор.

— Когда во дворце нет убийц.

— То есть никогда?

Он посмотрел на меня.

— Ты быстро учишься.

В другое время я бы, наверное, улыбнулась. Но ночь уже поднималась за окнами. В дворцовых коридорах стихали шаги, лампы становились ярче, тени — длиннее. И чем тише делалось вокруг, тем сильнее я чувствовала: этот мир ночью не спит. Он просто перестаёт притворяться безопасным.

Сену задремал ближе к полуночи.

Сат-Исет устроилась у его ног. Меру сидела у стены с чистыми тканями на коленях. Хепу ушёл за новым отваром, недовольно приказав мне не «трогать царевича без нужды», будто я весь день делала это ради развлечения.

Я стояла у окна и смотрела на тёмный двор.

Отсюда не было видно священного озера, но я знала: оно рядом. Вода ждала. Не сегодня — значит, через семь дней. Или раньше, если Сену станет хуже.

Я потерла запястья. Повязки уже сменили дважды, но следы верёвки всё равно горели.

— Неферет-Айя.

Я обернулась.

Раэм стоял в дверях.

Не в полном золоте, как в тронном зале. Без короны. Без тяжёлого нагрудника. В простой белой одежде, с широким золотым браслетом на предплечье и знаком солнца у горла. Но даже так комната будто стала меньше.

Меру тут же опустилась на колени. Сат-Исет вскочила, низко склонив голову. Кахем выпрямился у стены.

Я не поклонилась.

Не из дерзости. Просто на секунду забыла, что должна.

Раэм заметил.

Конечно, заметил.

Но ничего не сказал.

Его взгляд прошёл мимо меня — к ложу.

Сену спал, свернувшись на боку. Лицо маленькое, бледное, ресницы дрожат. Рука поверх одеяла сжата в кулак.

Фараон не вошёл дальше порога.

Он остановился там, где кончался свет от коридорной лампы.

— Как он?

— Дышит ровнее, — сказала я. — Жар пока не спадает. Приступов после полудня не было.

— Это хорошо?

— Это лучше, чем утром.

Он принял ответ молча.

Я ждала, что он подойдёт к сыну.

Он не подошёл.

Смотрел на него издалека, как на священную статую, к которой нельзя прикасаться без ритуала. Или как на рану, которую страшно задеть, потому что снова хлынет кровь.

Сену тихо всхлипнул во сне.

Раэм едва заметно напрягся.

Но остался у двери.

И почему-то именно это меня разозлило.

Не его приговор. Не холодный взгляд. Не «если он умрёт — тебя утопят». Всё это было страшно, но понятно. А вот это — отец, стоящий в трёх шагах от больного ребёнка и не решающийся сесть рядом, — я выдержать не смогла.

— Вы можете подойти.

Комната застыла.

Кахем медленно повернул голову ко мне. Меру даже дышать перестала.

Раэм посмотрел на меня.

— Мне не требуется разрешение.

— Тогда тем более.

Сат-Исет закрыла глаза, будто решила заранее помолиться за мою душу.

Раэм сделал шаг.

Один.

И снова остановился.

— Он спит.

— Дети чувствуют, когда рядом свои.

— Он не должен просыпаться.

— Он и не проснётся, если вы не будете стоять у двери так, будто пришли объявить новый приговор.

Тишина стала острой.

Кахем тихо произнёс:

— Госпожа…

Предупреждение.

Я услышала. Но было поздно.

Раэм медленно повернулся ко мне всем корпусом.

— Ты забываешь, с кем говоришь.

— Нет. В этом дворце мне об этом напоминают каждые десять шагов.

— Тогда говори осторожнее.

— А вы подойдите ближе.

Его лицо не изменилось. Вообще. Но в глазах стало темнее.

— У тебя нет права учить меня.

— Как фараона — нет. Как отца — не знаю.

Это прозвучало слишком резко.

Я сама это поняла.

Но перед глазами стоял не он. Сену. Маленькая рука, тянущаяся во сне к пустоте. И другой мальчик из моей прошлой жизни, чья мать успела только спросить: «Он понял, что я была рядом?»

Раэм шагнул ко мне.

Медленно.

Кахем напрягся, но не вмешался.

— Ты думаешь, одно спасённое дыхание дало тебе право говорить о моём сыне?

— Нет.

— Тогда?

— Я думаю, что смерть одного ребёнка не должна превращать второго в жертву вашего страха.

Слова сорвались сами.

И ударили точно.

Я увидела это не по лицу — лицо осталось каменным. По руке. Пальцы Раэма дрогнули и сжались, будто он удержал себя от удара. Или от чего-то хуже — от правды.

Сат-Исет тихо всхлипнула.

Меру опустила голову почти до пола.

Я вдруг поняла, что зашла слишком далеко.

Этот человек мог приказать вывести меня немедленно. Мог отменить отсрочку. Мог решить, что я опасна не только для Сену, но и для него самого.

Но Раэм молчал.

Потом сказал очень тихо:

— Ты не знала Иари.

В этом голосе не было угрозы.

Только боль.

И от этого мне стало стыдно.

— Нет, — сказала я. — Не знала.

— Тогда не говори о том, чего не понимаешь.

— Я понимаю больного ребёнка, который просыпается и спрашивает, злой он или нет. Понимаю, когда ребёнок боится воды. Понимаю, когда он хватает воздух так, будто кто-то держит его за горло. Этого достаточно, чтобы подойти ближе.

Раэм посмотрел на Сену.

Долго.

Потом наконец прошёл к ложу.

Каждый в комнате будто выдохнул, но никто не посмел сделать это вслух.

Он сел не сразу. Сначала стоял рядом, глядя на мальчика сверху вниз. Потом медленно опустился на край ложа.

Сену пошевелился.

Маленькие пальцы разжались.

Раэм протянул руку — и остановился в воздухе.

Я не сказала ни слова.

Он сам должен был.

Прошла секунда. Другая.

Потом фараон коснулся сына.

Очень осторожно. Кончиками пальцев — лба, волос, виска. Так, будто ребёнок мог рассыпаться от прикосновения.

Сену вздохнул.

— Папа… — прошептал он во сне.

Слово было тихим. Почти невнятным.

Но в комнате оно прозвучало громче всех титулов Раэма.

Фараон застыл.

Я отвернулась к чашам, чтобы не смотреть. Это было слишком личное. Даже для меня, даже сейчас.

Но Сену вдруг открыл глаза.

Мутные от сна и жара. Несколько мгновений он не понимал, где находится. Потом увидел отца. Потом меня.

И лицо его исказилось страхом.

— Нет…

Он попытался отодвинуться, но сил не было. Сат-Исет подалась к нему, но Раэм уже положил руку ему на плечо.

— Тихо, Сену.

Мальчик смотрел на меня.

— Она… — губы его задрожали. — Она убила Иари.

Сат-Исет закрыла рот рукой.

Меру опустила голову.

Я не двинулась.

Вот оно.

Не придворная ненависть. Не жреческие обвинения. Не холод Хенут.

Детский страх.

Он был хуже всего.

Я села на корточки у изножья ложа, чтобы быть ниже его взгляда.

— Тебе так сказали?

Сену прижался к руке отца.

— Все знают.

— Все иногда ошибаются.

Раэм посмотрел на меня.

Я почувствовала этот взгляд, но не отвела глаз от мальчика.

— Я не буду тебя трогать, если ты не хочешь, — сказала я. — Но если тебе снова станет трудно дышать, я помогу. Даже если ты будешь злиться. Даже если будешь бояться.

Сену моргнул. Слёзы скатились к виску.

— Иари тоже боялся.

— Чего?

Он открыл рот, но вместо ответа закашлялся.

Я сразу поднялась.

— На бок. Быстро.

Раэм хотел отстраниться, но я резко сказала:

— Нет, держите его. Вот так. Не давите на грудь.

Он послушался.

Фараон Та-Кемета, Живое Сердце Раэна, человек, который мог приказать утопить меня одним словом, сидел на краю ложа и неловко держал больного сына, пока я проверяла дыхание.

Сену кашлял, но не так страшно, как ночью. Приступ не развился. Я смочила ткань, коснулась его губ, убрала мокрые волосы со лба.

Мальчик дрожал.

— Не уходи, — прошептал он.

Сат-Исет подалась ближе.

— Я здесь, свет мой.

Но Сену не смотрел на неё.

Он смотрел на меня.

Я замерла.

— Не уходи, — повторил он слабее.

Грудь сжалась так, что стало больно.

Я знала, что нельзя. Нельзя привязываться. Нельзя позволять себе думать о нём как о своём пациенте — нет, уже не только пациенте. В этом мире любовь к ребёнку фараона могла стать обвинением не хуже яда.

Но я всё равно протянула руку.

Медленно. Так, чтобы он мог отвернуться.

Сену сам схватил мои пальцы.

Горячая ладонь. Слабый хват. Доверие на один вдох.

И рядом — Раэм, который видел всё.

Я подняла глаза.

На его лице не было благодарности. Не было прощения. Не было мягкости.

Но прежней уверенности тоже не было.

Он смотрел на руку сына в моей руке так, будто видел невозможное.

Через несколько минут Сену снова уснул. Уже спокойнее. Его пальцы постепенно разжались, но я ещё немного сидела рядом, не решаясь убрать руку.

Раэм поднялся первым.

— Я приду утром, — сказал он.

Не мне.

Сыну.

Сену спал и не ответил.

У двери Раэм остановился.

— Неферет-Айя.

Я повернулась.

— Если это игра…

— Это не игра.

— Я узнаю.

— Узнайте.

Он посмотрел на меня долго, тяжело. Потом вышел.

Кахем проводил его взглядом, потом снова занял место у двери. Сат-Исет укрыла Сену тонким одеялом. Меру тихо собрала влажные ткани.

Я осталась у ложа.

В комнате стало спокойнее.

И именно поэтому я заметила чашу.

Она стояла на низком столике рядом с постелью. Простая медная чаша с водой, которую Меру принесла час назад. Вода должна была быть прозрачной.

Теперь она темнела.

Медленно.

От центра к краям расползался мутный серый цвет, будто кто-то капнул в неё чернилами. Но к чаше никто не подходил.

Я наклонилась ближе.

На поверхности дрожало отражение лампы.

А под ним, на одно короткое мгновение, мне показалось другое лицо.

Мальчик.

Не Сену.

Старше.

И губы, которые беззвучно произнесли имя, которого я ещё не знала.

Вода снова стала неподвижной.

Но прозрачной уже не была.