Сначала это было просто место, где зыбь пошла не в такт волнам, — круг метров в сто. Потом из круга встал гладкий бугор, вода с которого побежала в стороны. Бугор начал расти с такой скоростью, что сознание не успевало верить, и на счете «пять» из моря вышла голова.

Я видел ее всю и при этом не мог удержать взглядом целиком. огромный череп, обтянутый серо-зеленой шкурой в разводах и шрамах, каждый из которых был длиной с наш корабль. Шея за ним, уходящая в воду колонной, толщиной с крепостную башню, вся в складках, по которым вода сходила слоями, с грохотом близкого водопада.

Воздух уплотнился брызгами и гулом, лунный свет потускнел, потому что голова заслонила кусок неба, мелкая водяная пыль дошла до нас через секунды и легла на лицо — теплая, пахнущая глубиной. Поверхность под ногами качнулась: тело внизу перераспределяло свой вес.

Голова тем временем двинулась к нам. Не рывком, а с неторопливой неотвратимостью всего по-настоящему большого, и по мере ее приближения росли подробности, которые я не мог перестать считывать.

Глаз. Один, повернутый к нам, с дом величиной, темно-янтарный, со зрачком, стоящим вертикальной прорезью, и зрачок этот был наведен на нас. Ноздри выше клюва — две пещеры, из которых мерно тянуло теплом. Каждый выдох доходил до нас ровным движением воздуха, будто кто-то применял магию ветра. Клюв. Роговая кромка пасти, серо-желтая, стертая, способная перекусить наш корабль поперек киля.

Вирр ощерился. Шерсть встала по хребту гребнем, уши прижались, тело припало к земле и сдвинулось чуть вбок, закрывая меня плечом от воды. Из груди волка пошел низкий, на одной ноте рокот. Я сжал пальцы у него на загривке и послал по связи лишь одно слово: нет. Не шевелись.

Захоти она нас убить, мы умерли бы уже очень давно, даже не узнав об этом. Все, кто был на этой спине, жили в ее власти с первого дня.

И Око, которое я держал развернутым до рези в глазах и лбу, повторяло то же самое: зла и жажды убийства в Демоне нет. Внимание, интерес, что-то взвешивающее, но ни одной жесткой ноты.

Голова остановилась над нами и наклонилась. Клюв медленно пошел вниз и вперед и замер в полуметре. В полуметре от моей груди стояла роговая кромка высотой с многоэтажный дом, я чувствовал ее тепло лицом, и из щели пасти тянуло мерным глубинным дыханием, запахом моря, ила и чего-то незнакомого, сладковато-минерального.

Это оказалось самым тяжелым из всего, что я испытал на этой спине. Не удержать удар, не пройти лабиринт, а просто стоять. Тело хотело отступить на шаг или, раз уж я не отступал, броситься в бой, пусть даже без малейшего шанса на выживание.

Желание это шло не от страха в голове, а исходило из самих костей, из того слоя, где живут команды старше человека и человечества. Спина взмокла в одну минуту, от лопаток до пояса.

Ладонь на загривке Вирра свело. Я дышал на счет: четыре вдоха, четыре выдоха. Вирр дрожал мелкой, непрерывной дрожью, как натянутый канат, но тоже стоял, терпел.

Сколько это длилось, я не знаю. По внутреннему счету выходило вдохов сорок, по ощущению прошли где-то сутки. А потом внимание, лежавшее на нас всей своей массой, изменилось.

В нем не появилось ничего нового, впрочем. Из него ушла… оценка. Нечто примеривающееся, то, что все это время осматривало и оценивало нас, как монету на ладони, исчезло и сменилось чем-то почти теплым. И слово для этого теплого нашлось само: зачтено.

Голова ушла. Только что клюв был в полуметре, и вот уже шея складывается вниз, вода принимает череп с прежним водопадным грохотом, волна от погружения бьет в берег, взлетает и накрывает нас с Вирром сплошным теплым пластом.

И все. Зыбь. Горизонт.

Я осел, будто мешок. Вода стекала с меня ручьями, а я сидел в этой луже и слушал, как по телу, догоняя событие, идет запоздалая дрожь, которую я не стал давить.

При единственном свидетеле можно было позволить себе дрожать. Свидетель тем временем отряхнулся всем корпусом от ушей до хвоста, окатив меня второй волной, и сунулся мордой мне в лицо, требовательно, с нажимом: жив, целы, ура.

Я подтвердил, обхватив его голову покрепче. Рокот у него в груди стих не сразу, еще с минуту докатываясь остаточными волнами, и по связи шли вперемешку и гордость, что устоял, и злость, что пришлось.

Внимание черепахи никуда не делось. Оно перестало быть направленным, плотным сосредоточением, но не вернулось в прежнюю размытость. И где-то в глубине его теперь жила постоянная узкая нить, что шла ко мне. Не через Вирра, а напрямую.

Она смотрела теперь и за мной тоже, отдельно. Зачем я ей понадобился? Вопрос.

Мы не двигались еще довольно долго. Потом Вирр оторвал от меня башку и в его уже плюс-минус успокоившихся глазах я даже без связи прочитал куда менее эмоциональное, скорее просто ошарашенное: «Ну ни хрена себе…»

— Полностью с тобой согласен, — сказал вслух.

Тело все еще слегка подрагивало, наполненное чужой энергией, ворвавшейся в меня просто от движения Демона. И когда она немного устаканилась, я вдруг понял, что ее количество превысило критическую массу, что была нужна для моего прорыва.

Фиксация Духа открыла мне дорогу, и с тех пор я, не прекращая, копил: тихо, каждый вечер. И к исходу третьего месяца внутренняя мера подошла к черте. Впереди стояла первая Чара. То, что Симонов называл делом далекого будущего, лежало теперь на расстоянии одного усилия.

Направленное внимание черепахи стало последней каплей. Я тут же сел, закрыл глаза и пошел вниз по собственному Столпу.

Чары, в отличие от Кругов, не брались штурмом. Они открывались благодаря чистому накоплению энергии. Когда та достигала определенного значения, всю эту накопленную силу нужно было собрать в одной точке и «распахнуть» критическим давлением двери Чары.

Звучало, возможно, сложно, и это действительно было непросто. Но при должной подготовке все же куда проще, чем все мои предыдущие прорывы, так как тут именно что не было натужного «прорыва».

Мне оставалось только выбрать, какую Чару открыть первой. Вообще, Практики в подавляющем большинстве случаев открывают первой Чару Живота. Банально потому, что она находится в том же месте, где и Ядро, и открыть ее проще и выгоднее всего.

Но у меня как минимум были еще Кольцо и Око, в равной степени подходящие для более удобного и простого прорыва. Тем не менее открытие Чары Ярло, находящейся в груди, которая, помимо увеличения объема Духа, должна была упрочить мой контроль над энергией и, скорее всего, прорезонировав с Кольцом, усилить пламя, на черепахе было немного не к месту, так что оставались Ядро и Око.

Изначально я планировал пойти по классическому пути и открыть Чару Живота. Но после встречи с черепахой, в прибытии которой к берегу форпоста всего через две недели после прибытия Вирра был некий секрет, изменил свое решение. И в будущем, возможно даже ближайшем, мне куда больше Чары Живота, усиливающей тело, пригодится Чара Чела, которая в целом влияла на восприятие и должна была заметно усилить Око.

Так что из двух вариантов, подумав, решил в первую очередь открыть Чару Чела. Сколько прошло часов, я не знал. Изнутри они прошли одним длинным усилием без начала и конца и завершились не вспышкой, а скорее глубоким и слитным выдохом где-то на самом дне меня.

Чара была открыта, и из точки за лбом по телу пошла первая волна нового порядка. Ее я сразу перелил в Кольцо, и то, уже подготовленное, расщепилось второй раз.

Теперь замкнутых через Ладу и Лелю контуров стало три, и рисунок Духа, читаемый снаружи, перестроился, имитируя Третий Круг.

Я открыл глаза. Уже занимался рассвет — на прорыв ушла вся ночь. Вирр лежал совсем рядом, караулил. Когда я открыл глаза, он поднял голову, почувствовав, что все закончилось, и, придвинувшись, поздравительно лизнул меня в лицо.

Погладил его по носу, поднялся, потянулся. Сила в теле раскрывалась постепенно. Объем Духа вырос далеко не так значительно, как при прорыве на Столп, но я точно заметно перерос обычный Четвертый Круг. Оставалось вопросом, справился бы я сейчас с Мишей с учетом его особого телосложения, но любой обычный Четвертый Круг легко скрутил бы в бараний рог.

К тому же первая Чара не только расширила мои резервы Духа. Она в целом по умолчанию работала на углубление восприятия, но, как и ожидалось, это наложилось на Око с синергетическим эффектом. В результате не только радиус восприятия энергии вырос почти вдвое, но и точность его возросла в разы.

Я перевел внимание обновленного Ока на Вирра, намереваясь проверить эффект на более сложном «конструкте», и замер.

Звери, в отличие от людей, редко когда скрывают свой Дух. Если это не была охота, где сокрытие становилось необходимостью, или если это не был какой-то особый вид, энергия обычно обильно исходила из тела Зверя в пространство и рассеивалась сама по себе. Вирров след я, разумеется, видел и раньше: широкий сплошной ореол, теряющийся в нескольких метрах.

Но теперь я видел дальше и тоньше: свечение не рассеивалось. В трех-четырех метрах от его тела ореол начинал загибаться, как загибается дым под тягой, сходился книзу в единый поток и уходил в землю.

Весь. Без остатка, без потерь, единой непрерывной струей сквозь панцирь, в глубину. К черепахе.

Вывод пришел вместе с картинкой. Она пила его Дух. Не случайно, не пассивно, как пьет земля дождь. Тяга была оформленная, направленная на него одного, потому что мой след, я проверил тут же, рассеивался как положено, во все стороны.

Тогда, три месяца назад, когда она подняла из лунной дорожки свой горб у форпоста и ее внимание легло на Вирра раньше, чем на что-либо еще, это было не любопытство. Теперь я был в этом уверен на сто процентов. И проверка на берегу, глаза в глаза, тоже росла из того же корня, чем бы этот корень ни был.

Он сам при этом явно ничего не ощущал и никак от поглощения черепахой Духа не страдал. Что бы она ни брала у него, делала это без боли и, похоже, без вреда.

Наоборот, он, как и мы, рос все эти месяцы как на дрожжах, ел за троих. Зла ему она не хотела, по крайней мере сейчас. Но вопрос «зачем» никуда не исчезал. И на него у меня не было даже приблизительного ответа.

Говорить Вирру ничего не стал. Картинку, которую он не чувствует сам, не переведешь на язык связи, не напугав и не насторожив. Я похлопал его по плечу, взял секиру, и мы пошли обратно к входу в тоннели — он впереди, я следом.

* * *

Формально я стал Третьим Кругом. Технически в совете Четвертых при этом я был по-прежнему неуместен, и Зимин с его любовью к порядку первым это отметил бы. Но по правде картина была иной.

С Чарой в голове я стоял выше любого из них, даже выше Рогова с Зиминым вместе взятых, на одном уровне с Мишей. Захоти я место за тем столом, его не пришлось бы даже просить. Хватило бы одного открытого спарринга, и за столом все подвинулись бы.

Но тут снова вставал вопрос «зачем». Правда, уже совершенно иного рода. У меня был клан: за этих людей я отвечал, и эти права и обязательства у меня никто забирать не собирался.

А вот экспедиция своей не была. Сорок три человека, с которыми мне просто приходилось жить. То, что мы были из одного форпоста, не означало, что я стану жертвовать ради них чем-либо. В том числе и временем, которое теперь можно было потратить на тренировки или на близких людей.

Единственный довод за был один, и звался он черепахой. После того как меня сместили из совета, зачистки поверхности становились все реже. Зимин и Рогов хоть и вряд ли забыли мои слова об «арендной плате» Демону, явно не воспринимали их так уж всерьез.

Насчет закупоривания провала они пока что не заикались, если верить Мише. Но стоит в их партии появиться еще одному Четвертому Кругу (а при здешней скорости роста это вопрос недель), и Мишу пересилят числом.

Тогда, если они все-таки решат самодурствовать и пробка встанет и на провал, как ответит на это существо с нечеловеческим запасом терпения (и в здесь имелось в виду, что резервы терпения черепахи могли быть как безгранично огромными, так и довольно небольшими — людям их было в принципе не осмыслить), не знал никто, включая меня.

Решение сложилось, когда я уже подходил к дереву, под которым находился вход в тоннели. В совет не заявляться, пока Четвертых трое и Миша двоих держит. А вместо стола идти туда, где, как я все отчетливее понимал, лежали ответы на все вопросы. Вниз, в провал.

Кто-то должен был посмотреть на глубину своими глазами раньше, чем ее замуруют, и с Чарой над переносицей я рассчитывал выдержать тамошнюю плотность. Новость подал за ужином, начав с приятной части.

— Да, чуть не забыл. — Я отставил миску с кашей из мясистых листьев и корешков. — Я ночью, пока дежурил, прорвался. Третий Круг.

Артем поперхнулся, прокашлялся и уставился на меня, ожидая продолжения. Продолжения не было, и до него дошло.

— А голову ты не забыл⁈ — Он вскочил, уронил ложку, сгреб мою руку двумя своими и затряс. — Нет, вы посмотрите на него. Последний из нас, кто до сих пор на Втором Кругу сидел! Я уж думал, ты после того раза в столице все, спекся.

— Ну спасибо, — хмыкнул я.

— Ой, кончай вредничать, — фыркнул Артем.

Все рассмеялись.

— Зимину сказать не забудь, — вставил Ян, салютуя кружкой. — Пусть готовит тебе обратно место в совете.

— Я сам доложу! — тут же вызвался Артем. — Лично схожу, прям сейчас. Хочу посмотреть на его лицо.

— Поздравляю, командир, — сказала Нина, тепло улыбнувшись.

Наташа промолчала. Посмотрела на меня поверх кружки, долго и без улыбки, и вернулась к каше. Вопросы у нее наверняка появились. Она знала меня лучше парней, несмотря на то, что с ними я провел последние два с лишним года, а с ней — только последние три месяца. Но задавать их при всех она не стала.

До совета весть дошла к утру, и ответ пришел в тот же день, письменный. Будто мы были все еще в форпосте. Зимин прислал с посыльным лист, где аккуратным почерком значилось, что совет Четвертых поздравляет Александра Пламенева с прорывом, но напоминает, что совещательное собрание открыто лишь для Четвертых Кругов.

Я прочитал, хмыкнул и спалил лист пламенем. Миша, узнав, пришел сам, для начала хлопнув меня по плечу так, что дрогнул фонарь на поясе, и сказал одно: «Вовремя».

Два дня после прорыва я отдыхал. Спал и ел, а в промежутках гонял по телу новый объем Духа, пока он не перестал плескаться и не улегся. А потом снова созвал своих ребят.

— Я иду в провал.

Резко стало тихо.

— Саш, не шути так, — пробормотал Артем.

— Я не шучу.

— Ты ведь сам всем запретил туда соваться, командир, — подал голос Гриша.

— Без подготовки и без достаточной силы. Сейчас силы у меня должно быть с лихвой.

— С лихвой у него… — Артем поискал поддержки вокруг глазами, но не нашел. — А если твоей силы не хватит? Кто тебя оттуда потащит? Я не спущусь. Никто не спустится, в том и дело.

— Когда? — спросил Ян, проигнорировав Артема.

— Да прямо сейчас и пойду.

— Саш, это крайне рискованно, — проговорила Нина, в кои-то веки обратившись ко мне иначе чем «командир».

— Я знаю. Но из-за замедления зачистки ее недовольство снова растет. Я не собираюсь лезть на рожон, но мне нужно как минимум проверить, что там внизу, чтобы понимать, как действовать дальше.

Помолчали. Артем сдался первым, по-своему. Потребовал, чтобы я взял его веревку с каменными узлами-упорами, и тут же ушел ее проверять.

— А совету что говорить, если хватятся? — спросил Ян.

— Правду. Пламенев на зачистке.

— Удобная у тебя правда. — Он наконец поднял голову от ремня. — Ладно. Удачи, Саш. Не помри там.

Наташа опять досидела до конца молча и вышла за мной, когда я уже поднялся.

— Ты что-то скрываешь, — сказала она спокойным тоном.

— К сожалению, — кивнул я, не став отнекиваться от самого факта.

— Ты ведь знаешь, что, что бы там ни было, ты можешь рассказать мне все?

— Конечно. — Я приобнял ее и поцеловал в лоб. — Но мне нужно разобраться с этим самому, иначе никак.

— Это неправда. Ты просто опять хочешь всех уберечь, закрыв собой, забывая, что мы не дети и не балласт.

Я улыбнулся. Говорить вот так, искренне и с эмоциями, без налета обычной флегматичности, она могла и позволяла себе только со мной. И я видел в этом величайший из возможных комплиментов в свой адрес.

— Ну что поделать, если, потеряв вас, я останусь совершенно один, и тогда все остальное потеряет смысл?

— Но так не может продолжаться вечно, Саш.

— Не может. Но пока у меня получается, позволь мне побыть в этом смысле эгоистом. Я ведь не запираю тебя или ребят. А когда мы все вместе станем достаточно сильны, я обязательно вам все расскажу.

— Обещаешь?

— Клянусь.

— Тогда второе. — Она взяла мою ладонь, развернула ее кверху и вложила что-то маленькое, теплое от ее руки. Гладкая стальная пластинка размером с монету, со сточенными краями. — Моя сталь. Станет совсем худо — сломай пополам. Я узнаю и попытаюсь что-то придумать.

— А если сломаю случайно?

— Значит, узнаю, что ты косорукий, и зря заработаю пару седых волос. — Она загнула мои пальцы поверх пластинки.

Я скрыл пластинку в ладони. Говорить «со мной ничего не случится» было нельзя, это обесценило бы подарок, и я сказал правду:

— Я тебя ни за что не напугаю.

Поцеловав ее на прощанье, я пошел собрался, забрал у Артема веревку и, больше ни с кем не заговаривая, ушел вниз.