Вниз по каменной системе, через нижний живой ярус к центру тела, туда, где сходились, как жилы к сердцу, самые глубокие ходы.

Дорога успела заметно перемениться со времени моего первого попадания в тоннели. В каменных ходах, где раньше тут и там встречались следы жизнедеятельности тварей, теперь было почти идеально чисто.

И не то чтобы мы особо старались вычищать эти необитаемые коридоры. Это сами твари активно подчищали полы, собирая любые следы органики, которые еще могли содержать питательные вещества. А так как их становилось все меньше, обратно загаживать пространство они банально не успевали.

Зато нижний живой ярус встретил меня сладковато-минеральным запахом, которым месяц назад тянуло только от самого колодца провала. Теперь он стоял по всему нижнему ярусу. Я отметил это на ходу, приложил к растущему недовольству черепахи и прибавил шагу.

Колодец начинался в полу центральной пещеры правильным четырехметровым кругом, слишком ровным для норы и слишком живым для шахты. Кромка его дышала теплом, и из глубины тянуло тем самым духом гнезда, который был мне знаком теперь еще и по личной встрече с головой черепахи.

Веревку Артема я заякорил за каменный клык, выращенный им же у кромки еще при первом нашем с Демидом спуске, и сбросил моток в темноту. Темнота приняла его без звука. Дна отсюда не было видно даже с моим усиленным Чарой Оком.

Свет у меня был с собой свой. Фонарь на такой глубине мне был не помощник — руки требовались обе, — так что я вытянул из Кольца малую искру и подвесил ее у левого плеча на коротком поводке Духа.

Пламя здесь было под запретом как оружие, но не как свеча. Жечь я не собирался ничего, а видеть хотел все, что только возможно. Искра висела смирно, но от плотности Духа в провале колебалась, как свеча на ветру.

Первые метры спуска дались легко. Но легкость эта кончилась быстро. Плотность росла метр за метром, и тело отзывалось на это давление. Сперва заложило где-то в основании черепа, потом дыхание стало даваться с трудом, потом трудным стало вообще все.

Я шел по узлам веревки, перехват за перехватом, упор за упором, и с какого-то момента заметил, что Дух из Столпа течет наружу сам, без моей команды — сплошной пеленой вдоль кожи. Тело само выставило защиту.

Связь с Вирром истончалась с той же скоростью, с какой густел воздух. Наверху у входа она ощущалась привычным теплым фоном, пусть и слегка заглушенным. На первом десятке узлов стала тонкой, как паутинка, на втором пошла рваться, как голос против ветра. Где-то на третьем я услышал последнее от него: короткий колючий толчок, вопрос без слов.

Успел ответить «жив», но не узнал, дошло ли. Потом была лишь тишина. Стены колодца сменились по дороге два раза. Верхняя треть шла живой тканью нижнего яруса, теплой, чуть подающейся под упором сапога. Средняя стала плотнее и суше, волокнистой, как канат.

А нижняя треть уже не была похожа ни на что из виденного выше. Стена шла гладкая, тугая, горячая по-настоящему, как бок печи, градусов восемьдесят, не меньше. И глубоко под этой гладью толчками ходила мерная, тяжелая пульсация. Ее пульс.

На гладкой трети случился и единственный за весь спуск сбой. Сапог соскользнул, веревка провернулась, и меня приложило плечом о стену.

Это, разумеется, не было больно, скорее неожиданно и непривычно от того, насколько неуклюжим я стал из-за критически возросшей плотности энергии. Я повис на узле, пережидая, и в эту паузу, в тишине между двумя моими вдохами, снизу пришел звук. Короткий, утробный, объемный, как будто где-то очень глубоко переложили с места на место что-то весом с дом.

Я провисел на узле дюжину вдохов, но звук не повторился. Разжал одну руку, потрогал спрятанный под доспехом кусочек Наташиной стали, после чего продолжил спуск.

Дно появилось внизу, выхваченное из тьмы светом моей искры, ровным, почти сухим кругом пола. Я встал на него, отпустил веревку и первым делом осмотрел себя, проверяя.

Расход на защиту держался прежний: немаленький, но терпимый. Если не буду сражаться, пелена вдоль кожи продержится сутки, а то и двое.

Жара при этом стояла уже откровенно адская. Пол под ногами был градусов девяносто, воздух — явно за сотню при стопроцентной влажности. Обычный человек тут не продержался бы и минуты даже без учета Духа.

Пещера, в которую я спустился и которую осветил зажженной поярче искрой, была заметно крупнее всех верхних — метров двадцать в поперечнике. От нее лучами расходились тоннели, и я обошел устья по кругу, считая: шесть, причем очень симметрично расположенных друг напротив друга. Шесть лучей, шире любых верхних ходов (в три моих роста шириной и высотой каждый), гладкостенных и без поворотов, насколько хватало света.

Я прошелся по одному метров тридцать и наткнулся на поперечный ход, чуть более узкий. Пройдя по нему, понял, что это было что-то вроде кольца, пересекающего каждый из главных тоннелей-лучей. А когда прошел по очередному лучу еще метров сорок от поперечного тоннеля, наткнулся на второй такой же.

Это была словно паутина. Круглая середина, шесть нитей, поперечные мостики. Да, далеко не такая изящная и тонкая, как у настоящих пауков, но форму этих тоннелей слово описывало идеально.

Первым от начала и до конца я прошел луч, направленный, по моим прикидкам, к хвосту. Луч шел метров на сто пятьдесят, чуть под уклон, и кончался тупиком — цельной вогнутой стеной без единой щели.

Я прошел перемычку в соседний луч, прошел его до конца в обе стороны: тупик и тупик. Четвертый луч, пятый, шестой. Мои шаги не давали эха, глохли, как в снегу, зато пульс в разных лучах слышался по-разному: где глуше, где ближе.

И ничего. Пространство было замкнутым и совершенно пустым.

Ни одной твари. Ни туши, ни лёжки, ни помета, ни звука, кроме моих собственных шагов, дыхания и мерных толчков в стенах. И это было совершенно неправильно.

Твари шли из этого провала, это подтвержденный факт. Им неоткуда было больше браться. Но здесь их не было. В тупике последнего луча я сел передохнуть, привалившись спиной к перемычке-стене.

Второй обход решил провести иначе. Я вернулся в круглую пещеру, сел на пол в ее середине, закрыл глаза и развернул Око до предела, влив в восприятие столько Духа, сколько позволяла внутренняя система.

Паутина проступила сквозь закрытые веки, после чего я встал и медленно, не раскрывая глаз и не отпуская концентрацию, пошел на второй круг обхода. И в одном из лучей, что был направлен примерно к левой передней лапе, я обнаружил пятно. Причем ногами в этом месте ничего не ощущал. Пол был такой же гладкий и теплый, как везде, возможно чуть теплее, но это легко можно было списать на общий разброс.

А через Око пятно отчетливо фонило мощным Духом Демона. Причем не в полную силу: он не давил и не напрягал. Но именно в этом месте я ощущал силу Зверя высшего уровня, и эта сила уходила вглубь, вниз.

Открыл глаза, поднес искру, присмотрелся.

Вблизи пятно было видно и простым зрением, если знать, куда смотреть. Пол на этих десяти шагах был чуть темнее и глянцевитее, и воздух над ним плыл, как над банной каменкой, даже с учетом окружающего жара.

Я остановился на кромке этого пятна. Бить было нельзя. Подо мной, под этой глянцевой поверхностью, лежало не препятствие, а ткань, налитая силой черепахи. Может быть, сама причина, по которой весь этот провал существовал. Любой удар сюда был ударом по ней — с последствиями, которые я не взялся бы просчитать.

Уйти и доложить было правильным и, по сути, единственным, что я сейчас мог. Но пока стоял на границе круга с искрой у плеча и секирой, опущенной лезвием в пол, нить ее внимания, направленная на меня лично, натянулась и стала шире.

Она смотрела. Так, как смотрела на берегу.

Ее сознание опустилось на меня сверху и отовсюду сразу, но это уже было не просто внимание. Она начала диалог.

И в первый же миг стала ясна разница между Зверем и Демоном. Вирр говорил со мной картинками и порывами: да, вполне понятными, но все-таки по-животному простыми и наивными.

А с черепахой все было по-другому. Она по-прежнему не знала языка как такового, но этого и не было нужно. Смыслы читались четко, будто сказанные напрямую, отдельными законченными фразами, между которыми лежали паузы, явно вставленные намеренно.

Она говорила, что внизу есть еще одно место, и предлагала впустить меня. Но в ответ требовала обещания: не вредить ей изнутри намеренно и истребить «паразитов». Всех до единого, чтобы не осталось чему плодиться.

«Паразиты». Не твари, как мы звали их три месяца, не Звери, как звал их справочник. Вот чем они были для нее. Вшами, которые заводятся на теле, пьют кровь и досаждают, но которых невозможно стряхнуть.

— Я согласен. — Голос неожиданно прозвучал до неприличия буднично. — Согласен не вредить тебе. Бить их. Но хочу услышать про цену. Что я получу за такую зачистку?

Понимала ли она слова, я не знал, но смысл она явно восприняла. Я ожидал гнева, вспышки ярости, как минимум недовольства тем, что такая мелочь, как я, ставит ей условия.

Но похоже, той встречи на пляже и устроенной проверки было достаточно, чтобы Демон согласился с тем, что любая работа требует соответствующей платы. Ответ пришел незамедлительно.

Если я преуспею, доведу дело до конца, она исполнит мою волю.

Я взвесил обещание. Все подряд она точно исполнять не станет. Это будет скорее услуга, чем долг, и границы этой услуги она назначит сама, по своей нечеловеческой мере.

Но даже так. Одно обещание такого существа буквально было бесценным. За подобное на большой земле роды резали бы друг друга поколениями.

— И еще одно, — сказал я, сам удивляясь собственной наглости. — Ты пьешь Дух моего волка. Я видел. Я хочу знать зачем.

Пауза вышла длиннее прежних. Потом пришел прямой ответ, без торга: да. Объяснение будет. После, когда паразиты кончатся. Не раньше.

Порядок оплаты меня не удивил. Я кивнул, потом сообразил, что кивок здесь вряд ли что-то значит, и подтвердил вслух:

— После так после.

В последний момент она еще добавила. Пламя, которое я направлю против паразитов, она потерпит и также снизит нагрузку своего Духа на меня. Внизу без этого мне не выдержать.

Но при этом она будет смотреть неотрывно на каждый мой шаг и каждую мою искру. И если огонь хоть раз пойдет не в паразита, а напрямую в нее, в ткань, разбирать она не станет и убьет меня на месте.

— Согласен, — сказал я, — по всем пунктам. Веди.

Глянцевое пятно, у кромки которого я так и стоял, дрогнуло по всей своей ширине, пошло складками от середины к краям, и пол разошелся. Слой за слоем, открыв вниз и вбок, примерно в сторону головы, ход. Темный, тесный лаз с оплывшими краями и такой узкий, что войти в него можно было единственным способом: ползком.

Я снял искру с плеча и пустил ее вперед. Секиру перехватил за пятку и положил на пол, после чего примотал ремнем, намереваясь протянуть ее за собой в лаз. Другого способа не было. Настолько большую бандуру было не протащить в этой кишке.

После чего опустился на четвереньки, потом лег и полез в темноту.

Лаз оказался еще теснее, чем выглядел сверху. Первые же метры съели всю мою прыть.

Ползти получалось только по-червячьи, на локтях и животе, отталкиваясь носками сапог от упругого пола. Панцирь скреб по низу хода, наплечники цепляли свод, и каждое движение выходило вполовину короче, чем я ожидал.

Секиру я тащил за собой на ремне, пропустив его под наручем. Она шла позади рывками, как упирающийся бык на веревке, то и дело цеплялась за живую стенку. Я чувствовал эти зацепы через ремень и всякий раз давил в себе желание дернуть сильнее. Стенка была телом Демона, и царапать его еще сильнее, чем сейчас, я не хотел.

Искра плыла впереди, на длину вытянутой руки. Огонек на поводке Духа выхватывал из черноты сырой блестящий свод, кусок оплывших стен, и на этом свет кончался. За его границей мира просто не было.

Стенки подавались под ладонями, теплые и влажные. Края хода оплыли, будто воск у фитиля, и я старался не думать о том, что этот ход черепаха раздвинула в собственном теле. Получалось плохо.

Ремень к тому времени успел намять запястье из-за тяжести секиры. Я перекинул петлю на другую руку, не останавливаясь. Перчатки липли к полу и отдирались с тихим причмокиванием.

Сердце я слышал все отчетливее. Глухие мерные толчки шли откуда-то снизу и спереди, через всю толщу. Поначалу они отдавались только в ладонях. Через десяток метров уже стучали в локти и колени. Еще через десяток я перестал понимать, где кончается его ритм и начинается мой собственный пульс.

Жара продолжала прибывать с глубиной. Уже на первом изгибе спине под панцирем стало по-настоящему горячо, а к третьему пот шел ручьями, заливая брови. Стенки сейчас были явно горячее сотни градусов, и значительно. Я слизывал с губ соль пополам со сладковатой сыростью здешнего воздуха и полз дальше. Снять с себя хоть что-то, тут было попросту негде, да и не собирался я жертвовать безопасностью ради минутного комфорта.

Ход вел вниз, изредка изгибаясь. На каждом изгибе лаз чуть проседал, и приходилось складываться, проталкивая сначала плечи, затем таз, а после выбирать ремнем секиру, пока она с чавканьем проходила поворот за мной.

И, сосредоточившись на этих усилиях, я не сразу заметил, что перестал ощущать давление Духа. До сих пор все время чужой Дух лежал на плечах, как мокрая шуба, и я сжился с этой тяжестью настолько, что перестал замечать. Но теперь ее сняли.

Не целиком, но процентов восемьдесят пропало. Мой Дух отзывался с полуслова, легко, как когда-то в форпосте. Черепаха не только убрала свою тяжесть с меня, но и, похоже, вывела ее из всей этой части тела, чтобы моя магия развернулась в полную силу.

От этой легкости было не по себе. Так бывает, когда после долгого перехода снимаешь заплечный мешок. Спина еще с полчаса ждет подвоха. И нить чужого внимания никуда не делась. Она неспешно шла следом за мной по лазу, как взгляд сквозь воду за плывущей рыбой.

Ход в одном месте сузился совсем уж сильно. Я выдохнул, вжал голову в плечи и протиснулся, чувствуя, как наплечники прочертили две борозды и как стенки мягко, всем окружьем, обжали панцирь. На пару ударов сердца я застрял. Потом носки нашли упор, и я выдавил себя вперед.

С секирой на этой узости пришлось повозиться отдельно. В сжатое горло хода она входить отказалась, встала враспор, и ремень натянулся, как струна. Пришлось сдать назад, кое-как дотянуться, развернуть ее вслепую за пятку и провести через узость «вручную».

Со стороны, наверное, это выглядело бы дико. Смотреть, впрочем, было некому. Почти некому.

А потом стенка двинулась сама. Сокращение прошло по всей длине лаза волной, подхватило меня и протащило вперед на добрых два метра. Я успел только прижать подбородок и выставить ладони.

Сердце стучало куда чаще, чем мне хотелось бы. Но давить меня ход явно не собирался. Судя по всему, черепаха просто подгоняла медленного гостя. Я полежал секунду, дожидаясь, пока уляжется дрожь в руках, и пополз сам.

Воздух густел. С каждым десятком метров он делался теплее и слаще — приторным до тяжести, как в погребе с подгнившими яблоками. Дышать приходилось глубже обычного, и все равно казалось, что тянешь воздух через тряпку.

Искра впереди тоже это чувствовала. Огонек подрагивал, вытягивался в нитку при каждом моем выдохе и заметно потускнел, будто и ему в этом воздухе горелось через силу. Я прибавил Духа. Остаться на такой глубине без света не хотелось даже на миг.

Толчки сердца стали давлением. Они теперь проходили через все тело разом, через панцирь, через зубы и наручи на каждом ударе еле слышно звенели о живой пол.

Близко. Уже совсем близко.

За очередным вздутием свет искры впервые не уперся в свод. Впереди была пустота.

Лаз распахнулся раструбом, и я вывалился из него на четвереньки. Под ладонями был все тот же теплый упругий пол. Но стен рядом больше не было.

Я поднялся, но, с учетом толщины подошв и высоты шлема, пусть и плоского, уперся в потолок. Метра два, не больше.

Свод был неровный, в пологих буграх, с которых свисали и тяжело срывались вниз мутные капли, и стоять под ним приходилось с пригнутой шеей, как в землянке. Зато вширь пространство уходило во все стороны разом, и свет искры тонул в этой шири, не достав ни одной стены. Низкий живой свод висел над самой головой и давил уже не Духом, а просто собой.

Я поднял искру к своду и запалил поярче.

Пахло здесь иначе, чем в лазе. Та же сырая сладость, но к ней примешивалось что-то еще — кислое до рези, как в хлеву, который год не чистили.

И было от чего. Пол впереди был засажен. Другого слова я подобрать не мог. Из живого пола рядами, как репа на грядке, росли кожистые наросты, каждый в колено высотой, а иные и по пояс. Книзу они раздувались, кверху сходились в тупой мысок. Сидели прочно, приросшие основаниями, и матово блестели в свете искры.

Что это такое, я понял почти сразу. Яйца. Кладка.

Ряды уходили в темноту за границу света, и сколько их там было дальше, я мог только прикидывать. Между рядами оставались проходы шириной в шаг, ровные, как межи на пашне, вытоптанные до глянца.

Часть была раскрыта. Верхушки их разошлись лоскутами наружу, вывернулись, как лепестки увядающего цветка, и внутри чернела пустота. А часть стояла целая, налитая, с тугими боками. В двух или трех ближних, когда свет лег на них, внутри медленно повернулась тень.

И между рядами шло движение. Твари. Их было много: не десятки, сотни. Куда бы я ни повел искру, всюду свет цеплял то спины, то лапы, то гнутые пластины панцирей. Все те, кого я недосчитался на уровне паутины, были здесь, внизу, у самого сердца.

Ближняя ко мне тварь стояла на шести суставчатых лапах, и жвала у нее свисали до пола, как у жука-переростка. За ней по меже перетекал кто-то вовсе безногий и гладкий, со спинным гребнем из костяных зубцов. Со свода, шагах в десяти, вниз головой свисала третья, сложив лапы под брюхом, как паук в углу сарая.

Ближе к краям света я разглядел, что часть тварей не копошилась между кладкой, а стояла мордами к изуродованным, кровоточащим стенам. В живой плоти шли длинные выеденные борозды с мокрыми пятнами по краям, как след зубила по сырому дереву. Они ели. Ели черепаху-Демона прямо изнутри.

Теперь становилось понятнее, отчего она звала их паразитами и отчего в ее сообщениях всякий раз проступала эта тяжелая, ледяная неприязнь. Десятки, возможно сотни лет ее внутренности грызли, а она могла лишь растить новую плоть взамен выеденной. Я на миг перенес такое на себя, и мне стало откровенно тошно.

Открыл Око на полную.

Пространство вспыхнуло россыпью энергий. Сотни более мелких огоньков вперемешку, как угли в разворошенном костре. Их точно было больше тысячи, а возможно, что и полторы, и даже две.

Но на Чаре я уже был достаточно силен, чтобы особо не обращать на них внимания. Важнее были другие. Крупнее прочих раза в полтора, кость шире, пластины на спинах толще и темнее, и мелочь вокруг них держала расстояние, обтекая по краю межи. Малые Камни Духа. Я прошелся по ним отдельно и насчитал три десятка, может, чуть больше, раскиданных по полости без всякого порядка.

Ближние твари начали разворачиваться. Свет искры полз по ним слишком долго, и теперь морды, у кого они были, поворачивались к огоньку одна за другой. По ближним рядам прошла волна: шевельнулись лапы, приподнялись сегменты, у стен смолк скрежет.

На вдох и выдох полость замерла вся.

Этого времени мне хватило. Дух уже шел из Столпа через Кольцо в ладони — широко, свободно, как не шел на черепахе никогда. Тело само собой село в низкую стойку, ступни встали врозь, спина чуть согнулась.

Секиру я оставил лежать у выхода из лаза, за спиной. Для первого хода она мне была не нужна, а вот свободные руки нужны обе. Я развел их в стороны, ладонями вперед, и жар собрался в них так охотно, что кожу закололо изнутри.

Последним вдохом я набрал побольше сладкого, тяжелого воздуха. Решение было принято еще в лазе, и пересматривать его я не собирался. Ни разведки, ни пробной первой стычки. Сразу. Всем, что есть.

Огонь!