Джунгли ночью были черным месивом, но мне их чернота не мешала. Око держало ауру Лёни впереди ровной меткой, а все, что шевелилось между нами, я прекрасно видел и так.

Стая, несмотря на потерю значительной части состава, уходила грамотно. Основная группа с телом парня шла ходко, не отвлекаясь, а мелочь из арьергарда разворачивалась мне навстречу, тварь за тварью, покупая своим по нескольку секунд.

Наскакивали они из-под корней и с ветвей — слабейший низший Камень или даже Рост, самое дно здешней фауны. Одна сорвалась на меня сверху, с наклонного ствола, и умерла в воздухе о встречный кулак.

В любом другом месте я прошел бы сквозь них не заметив. Но здесь плотный воздух и теснота стволов брали пошлину с каждого движения. Лес хлестал по плечам мясистой листвой, и где-то в этом мельтешении я снес плечом трухлявый нарост, с запозданием порадовавшись, что нарост оказался, по сути, уже мертв.

Зато драться здесь можно было более свободно. Ни лагеря за спиной, ни цепи людей, которую нельзя задевать. Короткий взрыв под ступней бросал меня вперед сквозь любую гущу, а тварей на пути встречал либо кулак с подушкой Духа, либо узкий выброс пламени в упор.

К тому же уклоняться в этой тесноте было проще, чем бить. Стволы здесь играли за меня: твари не могли полноценно навалиться скопом и шли в одну-две морды, а для меня это вообще не было числом.

Вирр догнал на первой минуте. Пришел не сзади, а сбоку, параллельным курсом, и пристроился в мой темп, на полкорпуса позади. Через связь от него шло короткое и злое: вижу, чую, успеем. Плотный Дух черепашьей спины шел ему на пользу не хуже, чем людям, и местная мелочь расступалась перед ним еще на подходе.

По ровному месту я покрыл бы это расстояние меньше чем за минуту. Погоня съела аж две: каждый десяток шагов приходилось брать с боем или обходом, и аура впереди слабела, а потом вдруг стала уходить куда-то вниз.

Я вылетел на них через десяток шагов и увидел, как твари одна за другой ныряли под корень дерева-гиганта в черную щель между корнем и землей. Тело Лёни, очевидно, уже было затянуто туда, в темноту. Последняя тварь оглянулась на меня безглазой мордой и нырнула следом.

Вход был неприметный настолько, что днем, без метки, я прошел бы в трех шагах и ничего не увидел. Корень нависал козырьком, щель под ним выглядела простой промоиной. Но теперь я все видел и не собирался отступать.

Примерился. Пролезть можно, но впритирку, а секира, даже протащи я ее, оказалась бы бесполезна. Махать ею в норе шириной с дверной проем было бы все равно что драться копьем в шкафу.

— Ко мне, — сказал Вирру.

Он все понял раньше слов, и по связи навстречу уже шло глухое, упрямое нет. Он порыл лапой землю у щели, но в нее с трудом пролезала даже его голова. Я взял его за морду обеими руками и развернул к себе.

— Туда я пройду, а ты нет. Секиру отнеси в лагерь. Я вернусь, брат. Обещаю.

Мгновение он стоял неподвижно, и в янтарных глазах горело все, что думал об этом раскладе. Но сейчас была именно критическая ситуация, и он знал, что в такие моменты мои слова не обсуждаются.

Взял секиру поперек рукояти, как палку (сто десять килограммов стали повисли в его пасти легкой ношей), и пошел назад, сперва шагом, оглядываясь, потом рысью.

Я лег на живот, просунул голову под корень и втянулся в щель следом за угасающей аурой. Лаз шел вниз наклонно метра три, а потом расступился, и я встал на ноги уже в тоннеле.

Тоннель был круглый, метра два в поперечнике, с гладкими, словно отполированными стенами, и уходил в обе стороны в полную черноту — такую, что даже мои глаза пасовали.

Я поднял левую ладонь, и над ней встал язычок алого пламени с кулак, давая света шагов на десять. Воздух стоял теплый, недвижный, даже плотнее наружного, и пах глубиной и прелью, а поверх шло что-то сладковатое и подтухшее, от чего хотелось дышать ртом.

Аура Лёни тянула влево и вниз. Я пошел на нее сначала быстрым шагом, потом бегом, пригибаясь там, где свод проседал.

Первые твари встретили меня на второй сотне шагов. Из темноты в круг света вошли сразу три, плечом к плечу, и за ними в черноте шевелились еще.

Но здесь, в трубе двухметрового сечения, вся наука боя сжималась до простого факта: спереди и сзади, больше им заходить неоткуда. И мне впервые за две недели было можно все. Никаких деревьев. Никого из своих за спиной.

Взрывы тратить не стал, но только оттого, что отдача в каменной кишке пришла бы мне же в уши и глаза. Вместо этого я открыл поток. Алое пламя пошло с обеих ладоней сплошной струей, заполнило тоннель от стены до стены и покатилось вперед ревущим поршнем.

Тварей смело: тела вспыхивали, скручивались и оседали на камень черными комьями, и все, что шевелилось за ними в темноте, попало под тот же вал. Я продержал поток четыре удара сердца, погасил и прошел сквозь горячий, воняющий горелым коридор по хрустящим останкам. Так я не дрался с самого форпоста, и это определенно было очень приятно, но додумать мысль я не успел: аура впереди дернулась, будто в агонии, и я поспешил вперед.

Вскоре тоннель начал ветвиться. Развилка, за ней вторая, потом косой колодец вниз, из которого расходились сразу три хода. Место оказалось не трубой, а лабиринтом в несколько уровней.

С Оком, впрочем, заблудиться было нельзя: аура Лёни двигалась впереди меткой сквозь любую толщу, и я шел на нее, ориентируясь в том числе на остаточный след этой ауры прямо в тоннеле. Твари попадались еще четырежды, поодиночке и парами, и с каждой встречей я тратил на них все меньше: узкий язык пламени в упор, шаг через тушу, дальше.

Среда менялась с глубиной. Становилось жарче: сперва как в кузне у дверей, потом как у горна, и запах густел, из сладковатой ноты вырастая в плотный дух крови и теплой плоти. И стены в какой-то момент тоже поплыли. Не на глаз, на ощупь: там, где я касался их плечом на поворотах, камень подавался — сначала едва, потом уже заметнее, как вяленое мясо.

Однако аура Лёни становилась все слабее, и у меня не было времени обдумывать это тщательнее. На последнем участке она истончилась до нитки. Я прибавил так, что свод пару раз чиркнул меня по затылку. А потом нитка оборвалась.

Только что была, тонкая, но живая, и не стало. Я встал на половине шага и три удара сердца слушал пустоту Оком на всю глубину. Ничего. Там, где она оборвалась, оставалось пятно тепла, и я рванул на это пятно, уже зная, что бегу к худшему, но все равно быстрее, чем бежал до сих пор.

Ход вывел в пещеру размером метра четыре на четыре, высотой в те же два. Мой огонек осветил ее всю разом.

Их было шестеро. Они сидели на теле Лёни тесной кучей и ели — деловито, вперебой, как свора свиней у кормушки. Одна подняла испачканную в крови морду на мой свет. Тело под ними было безоговорочно мертвым.

Злость поднялась внутри медленно и страшно, и с ней вместе поднялись обе ладони.

Поток вышел широким, ярким. Он смел всех шестерых с тела, вбил их в дальнюю стену и горел на них, пока они не перестали быть цельными, и еще немного сверх того. Но когда пламя, проникнув через их туши, коснулось стены пещеры, я почувствовал, как пространство вздрогнуло.

Все разом: пол и свод, стены и воздух. Не так, как дрожит камень от удара, а как вздрагивает кожа, одной длинной живой судорогой. И я догадывался, кто мог так вздрагивать. Я погасил все, вплоть до огонька над ладонью, и замер в полной темноте.

Мелкая, ровная дрожь держалась во всем, чего я касался подошвами и чем дышал. И в этой черноте до меня наконец дошло то, что собиралось по кусочкам всю дорогу вниз и не успело сложиться. Податливые стены. Жар. Запах живой плоти. Это были не пещеры в камне, это было тело самой черепахи, и я только что прошелся по нему огнем.

Нить в затылке отозвалась. Через нее, через Вирра, издалека пришло тупое и тяжелое недовольство, и направлено оно было на то, что я сделал секунду назад.

Какое-то время я стоял не дыша, с холодом между лопаток, которого не бывало у меня со времен Рятки, и слушал дрожь. Стихала она долго, почти полминуты по счету. Потом пол под ногами снова стал полом, нить опустела, и глубина вернулась к своей глухой тишине.

Я медленно выдохнул и зажег огонек снова, самый малый. Подошел к тому, что осталось от Лёни.

Смотреть на это было тяжело, но я смотрел, потому что кто-то был должен. Твари пировали недолго, но яростно и жадно, да и мой поток, слишком широкий от злости, не помог.

Нести это наверх и класть перед кланом было нельзя. Не потому, что тяжело. Потому что ребята должны были запомнить Лёню парнем, который дергал их за ремни перед дозором и бурчал про заточку клинков, а не вот этим.

Я опустился на колено, положил ладонь ему на грудь и позвал пламя. «Горн и тигель», самую тонкую свою науку — жар, запертый в точных границах, послушный до градуса.

Огонь пошел от ладони внутрь и по телу ровным глубоким накалом, не выплескиваясь наружу ни единой искрой. Вокруг лежало тело Демона, и второй раз будить его я не имел права.

Тело занялось изнутри и стало распадаться в пепел, слой за слоем, тихо, без дыма и рева. Я держал границы до самого конца, пока на полу не осталось только продолговатое пятно белесой золы да пряжки с ремней, оплавленные в капли.

— Твоя служба принята, — сказал вслух то, что говорил в форпосте капитан над погибшими.

Голос в пещере прозвучал глухо, как в подушку. Больше говорить было нечего и некому.

Пряжки я собрал в подсумок. Золу просто разметал по сторонам, чтобы она навсегда осталась в теплой темноте, в теле самого большого существа этого мира. Как ни поверни, а лежать Лёня остался в одном из самых поразительных мест на планете.

Из пещеры, помимо хода, которым я пришел, уходило еще четыре: три поднимались в сторону камня, и лишь один вел вниз, глубже. Я постоял перед этим нижним. Оттуда тянуло жаром гуще здешнего и тем же духом живого, и меня охватило любопытство.

Что там, ниже? Почему тоннели, прогрызенные в живом, не зарастают?

Но именно поэтому я развернулся. Идти дальше в одиночку, без секиры, после того как хозяйка этих стен уже раз выразила мне свое недовольство, было не смелостью, а глупостью. К тому же меня ждали: каждый лишний час моего любопытства ребята у частокола оплачивали бы нервами и ожиданием.

Обратную дорогу я собрал по памяти. Развилок тут немало, но и не слишком много, к тому же они были довольно просто устроены. Это не был лабиринт, скорее просто ветвящаяся сеть тоннелей, и ситуаций, когда тоннель, ведший в одну сторону, в какой-то момент заворачивал в обратную без возможности продолжить двигаться прямо, почти не случалось.

Твари пробовали меня еще трижды. Первую пару я сжег по-старому, узким языком, и уже на второй раз заметил за собой, что веду пламя скупее прежнего, короче — только по телам, подальше от стен. Не из страха. Из вежливости, если это слово тут годилось. Третью, мелкую, и вовсе разобрал руками, без огня.

Наверх, к щели под корнем, выбрался уже в глухой предрассветный час. После тоннелей лесная духота показалась свежестью. Я отдышался, взял направление на лагерь и побежал.

Меня увидели еще на подходе к кольям. Дозор не спал, как не спал, похоже, никто из моих: у ворот стояли люди, а Вирр темной горой лежал у самого прохода, мордой в лес.

Он поднялся навстречу первым, ткнулся лбом в грудь, и по нити прошло короткое: живой, целый, дома. Секира моя стояла прислоненной к одной из опорных балок, рукоятью вверх.

Нина вышла из ворот и остановилась в шаге. За ней молчали остальные, и по лицам в свете фонаря было видно, что надежду они держат из последних сил.

— Не успел, — сказал ровно, потому что иначе бы не выговорил. — Лёня погиб. Эти твари забрались в тоннели под панцирем. Я догнал их уже внизу. Тварей, что его взяли, больше нет. Тело я похоронил там, по-боевому. Вынести было нельзя.

Тишина стояла долго. Потом кто-то сзади глухо выдохнул, кто-то сел на корточки у кольев, и Нина, бледная, с сухими глазами, кивнула одним подбородком.

— Поняла.

— Они его сожрали, да? — хрипло спросили из задних рядов.

Голос был Славин, и впервые на моей памяти в нем не было ни одной лишней краски.

— Нет, — покачал я головой, произнося ложь с тяжелым сердцем. — Он отбивался и умер в бою, как настоящий боец.

Слава вздохнул, кивнул и отступил в темноту за фонарем. Вопросов больше не было. Я снял с плеча подсумок и вложил Нине в ладонь оплавленные пряжки.

— Это его. Больше у меня ничего его нет.

Старших я собрал через час под штабным навесом. Пятерых Третьих Кругов, включая Мишу. Начал сразу с того, что видел, и чертил по ходу углем прямо на тентовом полотнище: вход, лаз, ярусы.

— Вход в полусотне шагов от юго-восточной кромки, под корнем большого дерева. Не отличишь от десятка других таких же деревьев. Вероятно, именно поэтому ранее подобные тоннели никто не находил. Внутри лаз на три метра вниз и круглый тоннель два метра в поперечнике, а дальше ходы. Плотность Духа там выше поверхностной и растет с глубиной. Твари там живут, я снял десятка два, но в узком тоннеле они куда менее опасны, чем наверху, так как не могут навалиться стаей. А еще с какой-то глубины стены перестают быть камнем и становятся мясом самой черепахи. Когда мое пламя легло в пещере на стену, вздрогнуло все, и дрожь держалась полминуты.

Под навесом стало совсем тихо.

— Да… — протянул Миша. — Мы почувствовали.

— То есть это не пещеры в панцире, — кивнул Андрей Аверин, — это ходы в ней самой.

— Верхние ярусы, думаю, в панцире, в мертвом слое. Нижние идут в живое. — Я помолчал. — Теперь зачем я вас собрал, помимо доклада. Мы и так растем в десятки раз быстрее форпоста. Но внизу Дух еще гуще. Если тренироваться там, хотя бы в верхних каменных ходах, прибавка к скорости развития выйдет процентов тридцать. Минимум.

— К скорости, что позволяет нам сократить год в недели? — хмыкнул Демид.

Он не сомневался в моих словах, скорее оценивал подобные перспективы.

— Допустим, если в среднем это будут сутки внизу и два-три дня наверху. Даже с таким режимом это прибавка на несколько дней в месяц в пересчете. С учетом того, что мы должны использовать каждый шанс на спине Демона, эту возможность нельзя игнорировать.

— Если у нас получится там закрепиться.

— Как я и сказал, в тоннелях твари не так опасны. А еще тоннели можно просто забаррикадировать толстым слоем камня, как мы укрепили лагерь.

Обсуждали долго. Так как в справочнике информации об этих тоннелях никакой не было, нам предстояло проверять все на собственной шкуре, и это крайне рискованно уже само по себе. Но итогом обсуждения стало довольно ожидаемое, с учетом жажды роста всех присутствующих, решение: идем в тоннели.

Вечером того же дня Нина переставила смены так, чтобы у всех из клана появился свободный час одновременно. Сбора она не объявляла, так как это было скорее локальное дело. Лёню не из наших мало кто знал, и потеря Сердца почти никого не тронула.

Собрались на восточном краю лагеря. В середину, на плоский камень, Нина положила точильный брусок. Обычный, в деревянной оправе, сработанный до седловины.

Все, кто стоял вокруг, ходили с Лёней в дозоры, и каждый хоть раз слышал над ухом его ворчливое «дай сюда», когда он забирал у человека нож, меч или топор и возвращал через минуту бритвенно острым.

Я опустился на колено и вызвал пламя на палец. «Горн и тигель», тот же огонь, которым я сжег само тело. Брусок начал медленно темнеть. Я не ставил целью именно сжечь его — скорее, это была символическая «смерть» предмета, ассоциировавшегося с покойным, раз уж не мог вернуть его тело и кремировать в присутствии остальных. Когда камень полностью почернел, я поднялся. Помолчал.

— Внизу, там, где осталось его тело, я произнес слова, предназначавшиеся члену моего клана и подчиненному. Но здесь и сейчас скажу то, что предназначено товарищу и другу. Спи спокойно, брат.

Больше никто говорить не стал. Гриша подошел первым, присел и положил рядом с бруском свой нож. Постоял и забрал обратно: нож нужен живым, но жест был понятен. Это была будто бы последняя заточка от Лени. За ним потянулись остальные, по одному. Зина задержалась дольше всех, и я впервые за два года увидел, как у нее, всегда державшейся кремнем почище многих парней, дрожит подбородок.

Вирр все это время сидел у меня за правым плечом. По нити не шло ничего оформленного, он просто держал связь открытой настежь и подпирал меня с той стороны, будто эмоциональным плечом. Когда Зина хотела заплакать, он повернул голову, и она, поймав янтарный взгляд, выпрямилась.

Никто не решался уйти первым. Это было моей задачей. Я тронул Вирра за загривок, кивнул Нине и пошел вдоль частокола проверять смену, не забыв забрать свое оружие. За спиной люди начали двигаться, хоть и не сразу. У пролета я присел и первым делом проверил остроту секиры.

* * *

На следующий день начали готовить экспедицию.

— Первое. Лагерь без защиты не остается: вниз идет малая группа. Второе. В ходах толпа бесполезна, и больше пяти-шести человек брать нет смысла. И третье, без исключений: никто со стадией Сердца не пойдет. Дух там такой плотности, что Сердцу будет попросту не вздохнуть.

Миша молча шагнул вперед, так что пришлось разворачивать его перед всеми.

— Ты остаешься за старшего по лагерю. Из нас двоих один всегда должен оставаться дежурить.

— Скучно мне, — сказал Миша немного недовольно, но спора в голосе не было. — Ладно.

Наташу я взял вторым номером, третьим был выбран Ян, потому что его тени куда аккуратнее моего пламени, и в тех тоннелях он мог бы использовать свою магию без ограничений. Так как я был лидером экспедиции, такое право выбора мне было предоставлено без вопросов.

Но на вторую половину состава я уже не мог так активно влиять — это было бы откровенным перетягиванием одеяла. Так что четвертой вызвалась Анна Кавелина, без моего приглашения. Поднялась со своего ящика, закрыла книгу и сказала в тишину:

— Я иду.

С точки зрения силы возражать было бессмысленно: Второй Круг, одна из сильнейших среди них. По всему остальному мысли у меня были, но я оставил их при себе.

— Принято.

Пятым записался Павел — военный форпоста, тоже Второй Круг, и тут я также не стал спорить. Он был вполне достойным кандидатом.

— Больше Вторых-Третьих Кругов не возьму, ни к чему. Но нужен подопытный на Первом Круге, чтобы понять, сможет ли Первый Круг в тамошней плотности нормально держаться и тренироваться. Сразу скажу: я не знаю, станет ли вам внизу плохо или нет. Так что подумайте дважды, прежде чем вызываться.

Подвисшую паузу нарушил Гриша.

— Командир, если никто не против, то я пойду. Я совсем недавно на Круге, если со мной все будет хорошо, то и с остальными тоже. А если Первым вниз нельзя, пусть это узнают на мне, а не на ком-то из ребят. Я хоть орать умею громко.

Смех толпы вышел коротким, но настоящим, так что вопрос закрылся сам.

— Значит, решили. Выходим завтра с рассветом, готовьтесь. Идем налегке, на несколько часов, не больше: спуск, проверка Гриши на глубине, разведка, и назад. Никаких подвигов в этот заход.

* * *

За несколько минут дороги нас попробовали трижды. Первую тварь снял Ян, даже не сбив шага: тень выметнулась из-под корней и сломала ей бросок, а кинжал закончил дело. Вторая бросилась на Гришу с ветки, но тот встретил ее резким взмахом топора. И хотя он пока что был слабоват для полноценного противостояния с низшим Камнем, отбить атаку смог, а дальше уже я закончил. Третью Анна покрошила на подходе. Кристальное лезвие свистнуло, и тварь осыпалась кусками мяса и костей.

Вход под корнем мы нашли нетронутым. Я спустился первым, принял остальных внизу, и тоннель обнял нас своим ровным жаром.

Первые несколько десятков шагов шли молча, привыкая. Свет несли двойной: мой огонек впереди и духовный фонарик у Павла в хвосте. Потом плотность энергии начала расти.

Гришу я проверял через каждые десять — пятнадцать метров. Первый Круг внутри него держался, Дух ходил по Венам. На четвертом привале велел ему не держаться, а попробовать впустить внешний Дух, как на тренировке. У него получилось. Медленнее, чем наверху, с натугой, но получилось. В каменных ходах Первому Кругу возможно тренироваться — это уже была отличная новость.

Мы не торопились на этот раз. Изучали все проходы, отмечали развилки, пытались составлять примерные карты этого лабиринта.

В итоге вырисовывалась структура, отдаленно напоминающая виденные мной на пути от столицы до форпоста перекати-поле. Единый «корень» — там самая пещера, от которой вверх и в стороны расходились, ветвясь, тоннели. При этом ближе к поверхности они снова сходились почти к одной точке, но все, кроме одного, заканчивались тупиками.

В саму пещеру мы полноценно вышли часа через три. Вниз из нее вел только один ход. Стены в этом проходе выглядели так же, как и в самой пещере: более мясистые и живые, хотя, конечно, на настоящее мясо это было похоже очень отдаленно.

— Тут кончается панцирь, — пояснил я на всякий случай. — Это уже не пещера в камне, это тело. Живое, ее собственное. Отсюда и глубже никакой мощной магии.

Пятеро по очереди кивнули. А я внимательно посмотрел на Гришу.

Он стоял, тяжело дыша, сначала пытался держаться, потом не выдержал и наклонился, уперся ладонью в колено. Его лицо начало постепенно сереть, лоб покрывался потом.

Око показало мне все раньше его слов: Дух внутри него больше не ходил по Венам. Встал стеной по границе тела, как оборона против давления чуждого Духа.

— Ты как? — спросил я.

— Держусь. — Голос у него был ровнее, чем лицо. — Врать не буду, командир, именно что держусь. Все, что есть, уходит на то, чтобы меня не плющило. Тренироваться здесь… — он коротко, зло усмехнулся, — вообще не вариант.

Итак, принцип оказался довольно простым. Сердцам вниз нельзя вовсе. Первым Кругам можно в камень. А живое нутро для Вторых Кругов и выше.

— Ну и ладно. Мы узнали, что хотели, составили более-менее полную карту. Возвращаемся наверх.

— Простите, командир, — глухо сказал Гриша, но я оборвал его взглядом: извиняться было не за что.

И вот тут, как я отчасти и ожидал, заговорила Анна.