Анна Кавелина. Из октябрьского набора, выпускница столичной академии, Второй Круг. Я видел ее в деле, и она была более чем неплоха. Но сейчас стояла перед Ниной и разговаривала с ней поверх невидимой стойки, как с прислугой, — глядя чуть мимо и заранее устав, чего я терпеть не собирался.

— Наряд общий, — спокойно сказала Нина, дослушав. — Очередность по списку. Завтра ваша тройка.

— Ты, похоже, плохо расслышала, с кем говоришь.

— Расслышала. С третьей тройкой завтрашнего наряда.

Я подошел на этом месте.

— Есть вопрос по нарядам? — уточнил.

Анна повернулась ко мне с видимым облегчением, будто уровень собеседника наконец выровнялся.

— Есть, — сказала она. — Ваш интендант ставит выпускников академии на задачи по сбору корешков. Я не отказываюсь работать. Я говорю, что работу разумно делить по тому, кто к чему годен. Мои руки нужнее в бою.

— Ваши руки нужны там, куда их ставят, — сказал я. — Нина здесь распоряжается не своим временем и не вашим, а временем лагеря. Ее список подписан мной. Спорите со списком — спорите со мной.

— В столице…

— Мы не в столице. Мы на спине Демона, который терпит нас из милости. Тут нет Кавелиных, Пламеневых или Растоповых. — Это была фамилия Нины. — Завтра ваша тройка. Вопрос закрыт.

Она смотрела на меня несколько секунд, и по глазам, слишком неподвижным для спокойных, было видно, что все еще не согласна, и это мягко говоря. Но крыть ей было нечем. Меня признали старшим экспедиции все, и она в том числе.

— Как скажете, — произнесла она тем же ровным голосом, которым начинала, развернулась и пошла прочь. Неправой она себя, судя по всему, не признала ни на волос.

— Спасибо, командир.

— Не за что. Список твой, слово мое — так и работаем. — Я посмотрел вслед Анне. — А за ней присматривай.

* * *

К концу первой недели кухня доросла до настоящего стола.

Повод сложился сам. Провизии с двух выходов набралось с избытком, справочник был зачитан до пятен, и вечером у большого костра под навесом готовили уже более разнообразную еду.

Желтые плоды со страницы сорок два, запеченные в специальной печи, пахли так, что очередь к решетке выстроилась загодя, с мисками наготове.

У решетки колдовал один из форпостовских — пушкарь со шрамом через все предплечье. Гонял помощников за водой и требовал соли из общего запаса. Пробовал с ножа, щурясь, и добавлял в котел щепоть чего-то своего, привезенного с большой земли в жестянке.

— Ты гляди-ка, — сказал он, снимая пробу. — Дрянь ядовитая, с виду лопух лопухом, а уварилась лучше казенной капусты.

Ели уже почти все вперемешку. Первые дни лагерь садился есть островками: форпостовские со своими, выпускники кучкой, мои отдельным табором. Сегодня островки расползлись и перемешались сами собой, без чьей-то команды.

Гриша, устроившись на перевернутой корзине, рассказывал двум выпускникам про «сырную ночь», и по размаху жестов выходило, что нападавших было уже не триста, а тысяча. Выпускники ржали и не верили, но сидевшая тут же Зина молча кивала на каждом повороте сюжета, и от этих кивков их брала оторопь. Выходило, что верить надо.

Роман выменял у Славы на добавку плодов историю про то, как Женя утопил лучший нож в фонтане и остался в убытке. Историю эту Слава рассказывал каждому новому слушателю бесплатно и с удовольствием.

Смеялись негромко и много. Подначивали пушкаря за жестянку. Наташа сидела напротив меня с миской на коленях и переговаривалась с Ниной о завтрашней смене.

Анна ужинала поодаль на своем ящике у палатки, с книгой при фонаре, и к общему костру не подходила.

Я ел, слушал и ловил себя на странной мысли. Восьмой день на спине Зверя, подобных которому боялся весь берег и, по сути, весь мир, а у костра стоял обыкновенный гарнизонный вечер с мисками, подначками, очередью за добавкой и спором о том, чья смена завтра.

Экспедиция перестала быть событием и стала бытом, буднями с расписанием и кухонной очередью. Дозоры стояли, короба висели на груди даже у сидящих у костра, но никого это уже не удивляло.

Пушкарь объявил вторую порцию, и очередь у решетки перестроилась с легким гулом.

* * *

С Наташей мы совпали свободным временем на десятый день. Ее дозор кончался в полночь, мой начинался с рассвета, и между ними лежало несколько часов, которые мы потратили друг на друга.

Сидели на небольшом холмике у восточного угла частокола. Лес за частоколом стоял черной шевелящейся массой, по этой массе редкими пятнами проступало гнилушечное свечение.

За лесом, далеко и ниже, лежало море. Ночью его было будто бы больше, чем днем. Темная вода ловила ту малость света, что сочилась сквозь марево, и по ней ходили длинные тусклые полосы.

И было слышно то, чего днем не давал расслышать лагерь: очень медленный, очень длинный ритм, с которым спина под нами едва заметно поднималась и опускалась. Вдох в несколько минут, выдох в несколько минут. К этому качанию мы тоже уже привыкли.

Мы сидели плечом к плечу, ее висок время от времени касался моей скулы, и разговор был ленивый, без какой-либо цели и смысла. Про волну, про то, что у пушкаря в жестянке, по ее данным, тмин с солью, про то, что Зина взялась учить двух выпускниц шитью и делает это строже любого академического инструктора.

Но и молчать было так же ладно, как говорить. Все стояло на своих местах. Ее дежурство кончилось, мое еще не началось, Зверь под нами вез нас сквозь ночь.

Наташа доела сушеный плод, которым запаслась еще с ужина, поднялась и протянула мне руку, помогая встать, хотя из нас двоих в помощи не нуждался никто.

— Пойдем. Тебе на рассвет, а я спать.

Я взял ее руку и встал, потом притянул к себе и поцеловал.

* * *

К исходу второй недели ночной дозор стал ремеслом, обкатанным до зевоты.

Моя смена выпала на глухие часы, с двух до рассвета. Сменялись без слов. Гриша сдал мне сектор кивком, ткнул пальцем в журнал, где напротив его часов стояли два прочерка, передал фонарь и свисток на шнурке и ушел спать.

Со мной заступили двое: Зина с коротким копьем и тот самый немолодой ветеран из третьего боевого, что обычно сам вызывался готовить (к нему уже прочно приклеилась кличка Кухарь).

Вирр дежурил с нами. Это, разумеется, никем не назначалось. Он сам выбрал себе ночную службу еще в первые дни и держался ее, обходя периметр своим маршрутом, — почти бесшумный для существа его веса.

Ночь стояла обычная. Душная, черная, в гнилушечных пятнах на стволах деревьев. Мы разошлись по своим точкам, и потянулись почти пустые часы дозора, где весь напряг был в том, чтобы не перестать смотреть на лес, который не меняется.

Первый обход я сделал по полному кругу, как заведено. Лес за кольями жил, шуршал и поскрипывал на десятки ладов, и все они мне уже были знакомы. Что из них шаг мелочи по листве, что — капли с мясистого листа, а что — просто дерево ведет от остывания. Тревожных этой ночью пока что было ноль.

Вирр закончил обход и лег возле моей точки мордой к лесу. И я, глядя на него сверху, уже поднявшись на второй ярус, в который раз за эти недели зацепился за его восприятие.

Он слушал. Не лес, а что-то еще — всем собой. По самому краю нашей связи, как по кромке воды, ходило чужое ровное внимание.

Оно стояло вокруг Вирра, но Вирр к нему уже привык и никак не реагировал. Родство Зверя со Зверем, возможно. Впрочем, я в этом варианте очень сильно сомневался.

Это внимание не отпускало его ни на одну из ночей, ни днем при свете солнца. Чувство было неприятное, фоновое, как гудение под подошвами. Дело тут не только в общей Звериной крови. Чем это кончится? Я не знал, но варианты были не слишком оптимистичными.

— Северо-восток! — Кухарь уже разворачивался от своей точки. — Одиночка идет!

Тварь перевалила через внешний ряд кольев влажно блеснувшим в свете фонаря узким телом на шести ногах. Внутренний ряд ее, однако, задержал, как и было задумано. Она завозилась между косых кольев, вкручиваясь в щель.

Я даже вмешиваться не стал, позволив Зине потренироваться. От своей точки она взяла тварь на копье через щель, пригвоздив к колу. А потом Кухарь подошел и снес ей переднюю треть тела коротким ударом.

Все закончилось за секунду, и лес замолчал. Вирр, приподнявшийся было на передние лапы, оценил происходящее и лег обратно.

— Тьфу, гадость, — сказал Кухарь, посветив на дымящуюся у кола жижу. — Никогда не привыкну.

— В журнал занести: одиночка, четвертый час, северо-восток, снята у внутреннего ряда, — сказал я. — Потерь ноль, травм ноль.

Зина выдернула копье, обтерла наконечник о шкуру твари и вернулась на свою точку прежним шагом. Я тоже вернулся на свою.

* * *

К исходу второй недели в лагере произошел уже третий прорыв, и последним был Гриша. Пик Сердца, о который он бился с весны, лопнул, и с площадки он ушел Магом Круга, оглушенный этим настолько, что впервые на моей памяти молчал целый вечер. Спина черепахи держала слово, данное за нее Ольгой Петровной: люди вокруг меня росли как грибы после дождя.

Все, кроме меня.

В тот вечер я сдал смену, поужинал и сел тренироваться у восточного нароста. Со стороны моя тренировка выглядела скромнее любой другой: человек просто сидит и дышит, и даже не особо заметно, чтобы к нему стягивалась энергия.

Но на самом деле все было наоборот. Всем вокруг плотный Дух черепахи приходилось пропускать через Круг и распространять по Венам, отсеивая звериное. Мне это делать было незачем: Око принимало здешнюю энергию как родную, так что я мог поглощать Дух всем телом, что приводило к куда меньшей плотности энергии конкретно в районе груди.

И при всем этом рос я медленнее всех. Как минимум потому, что тройное Ядро и тело, вычищенное белым пламенем, требовали столько энергии, сколько Магу «такого же» Второго Круга хватило бы на три-четыре прорыва.

Но не рос я не поэтому. Симонов вбил мне еще в Вязьме: Практик, имея выбор, не спешит с прорывами. Ведь каждую новую постройку из Духа надо сперва срастить с телом так, чтобы не осталось и волоса расхождения.

У меня гармонии Духа отродясь не водилось. Ядро я собирал в спешке, Столп мне и вовсе почти что вбили силой, к тому же вся постройка была куда сложнее, чем у обычного Практика: три Ядра вместо одного, расщепленное надвое Кольцо, Столп, разодранный на нити, чтобы имитировать Вены.

Я уже заживил трещины на Столпе, так что в теории мог бы двигаться дальше, но, раз мне представился шанс, не мог себе позволить не завершить для начала полную гармонию тела, разума и Духа.

В обычном режиме, просто за счет концентрации и времени, это заняло бы еще года два, не меньше. Или годы можно было заменить внешним давлением.

Поэтому при каждом удобном случае я впускал этот тяжелый Дух в себя, но не копил его, а прогонял по всем энергетическим постройкам разом. И швы между аспектами моего Я начинали сходиться сами, миллиметр за миллиметром, с поистине феноменальной скоростью.

И сейчас я чувствовал все свое почти собранным. Оставался последний зазор, тонкий, как волос, между Кольцом и Столпом. Вот-вот. Может, завтра, может, через три дня.

Крик Нины выдернул меня из состояния покоя, как крюком.

— Тревога! Волна по всему периметру!

Я открыл глаза уже на бегу.

Ночь за частоколом кипела. Око развернуло поле боя, пока я бежал к периметру, и картинка вышла такая, какой здесь еще не видел. К лагерю шло около полутысячи тварей.

Два широких крыла охватывали частокол с юга и севера, третья группа давила в лоб, плюс по флангам держались плевуны, и их зеленый туман уже полз через колья. За две недели мы выучили их манеру, но такого числа не видели ни разу.

— По секторам! — Мой голос лег поверх лагеря.

Первую сшибку я принял на лобовом направлении, где давили гуще всего. Ночь сузилась до полосы света от ближнего фонаря, в которой из темноты одно за другим возникали влажно блестящие тела. Благо мне фонарь был не нужен: я прекрасно все видел даже при беззвездном небе.

Секира ходила коротко, без широких дуг: разгон толчком Духа, небольшой взрыв в точке касания. Драка была тесная: поверхность под подошвами быстро стала скользкой от бурой жижи, а надо всем висел сладковатый смрад раздавленных тел. Дым от жижи ел глаза, так что я быстро залил в рот несколько склянок.

Убедившись, что первый натиск сдержан и остальные выстоят, я пошел челноком по периметру, как ходил всякую волну. Око показывало, где цепь обороны тончает: рывок туда, три удара, рывок дальше.

У южного пролета парень из моих мильских припал на колено, наглотавшись тумана, и сосед вливал в него склянку прямо посреди размена, зажав копье под мышкой. Благо их успели прикрыть и никто не пострадал. Оба устояли.

На северном пролете дралась Анна Кавелина и дралась, стоило признать, красиво. Гроздь тонких кристальных лезвий висела над ней веером и била по одному лезвию за раз — экономно, как и у Миши, — в глазницы и сочленения, а сама она стояла прямо, как во время смотра.

Поймав мой взгляд, чуть приподняла подбородок: смотрите, мол, где мои руки нужнее.

Драться приходилось уже привычно вполсилы, хотя досада от этой привычки до сих пор сидела во мне, как заноза. Широкий всплеск пламени или тем более взрывов, который снял бы тварей десять разом, был заперт лесом за их спинами. Оставались рывки, разгон секиры и точечные взрывы.

Если бы такая волна накатила в один из первых дней, когда мы еще не успели освоиться и полностью привыкнуть к атмосфере удушливого Духа, нам бы, скорее всего, сильно не поздоровилось. Их слаженность и я бы даже сказал разумность этой ночью дошла до уровня, от которого холодело в груди.

На южном фланге две твари покрупнее подхватили третью, помельче, и швырнули ее прямо на купол лагеря. Тварь порвала когтями верхний слой тента и свалилась внутрь периметра.

Броски повторились еще несколько раз с разных сторон, так что было очевидно, что это не случайность, а спланированная диверсия. Но твари не учли того, что все бойцы стояли по периметру лагеря, поэтому сразу после падения они никого не смогли достать. А через секунду на них уже среагировали и атаковали стоящие на верхнем ярусе, самом опасном, Маги Вторых и Третьих Кругов.

Тем не менее сам факт появления у на вид совершенно безмозглых тварей таких задумок действительно холодил кровь. Мясо училось не просто атаковать, а буквально штурмовать крепость, а справочник о таком писал одной строкой про «возрастающую слаженность при скоплении».

Однако цепь защиты держала. Худший момент пришелся на середину боя, когда оба крыла нажали разом, как клещи. Цепь на флангах прогнулась, между кольями встало месиво из тел, живых и мертвых вперемешку. Минуты на три все свелось к сплошному размену без пауз, где любая достаточно серьезная ошибка могла стоить кому-то если не жизни, то точно здоровья.

Я стоял в эти минуты на южном сгибе и бил, бил, бил, а рядом хрипло и ровно ругался Кухарь. Перелом наступил на исходе получаса. Лобовая группа тварей легла почти целиком, и порядок в оставшихся стал расползаться.

Крылья попятились, туман плевунов осел, и твари, потеряв слаженность, начали откатываться к лесу. Мы провожали их ударами, но за колья не шли — это тоже было выучено за две недели накрепко.

Опустив секиру, я уже поворачивался к куполу, чтобы начать считать повреждения, когда закричала Нина:

— ЛЁНЮ! ЛЁНЮ УТАЩИЛИ!

На юго-восточной кромке, уже за кольями, уходила в лес тесная группа тварей, и в середине этой группы волочилось человеческое тело. Леонид. Последнее Сердце из моего клана. Аура его билась, живая, но приглушенная, и уходила от меня в темноту.

Не думая, я перемахнул оба ряда кольев с одного толчка и ушел в лес следом.