Утро после соревнования началось не с горна, а с гула голосов. Клан поднялся раньше сигнала, сам. Когда я вышел во двор, ребята, те, кто прошел отбор, уже активно собирались, окруженные теми, кто по разным причинам оставался на суше.

Общие сборы начались с того, что всех отбывающих, все шестьдесят человек, собрали на площадке между пакгаузами.

Форпостовские ветераны с выгоревшими на солнце затылками, вчерашние выпускники в форме, которая еще не села по плечу, мои клановцы отдельным плотным островком.

Ольга Петровна вышла вперед.

— Инструктажа не будет, — начала она, и по рядам прошло короткое оживление. — Не потому, что мне лень, а потому, что устный инструктаж затянется, и я, скорее всего, забуду половину, потому что рассказывать нужно будет много и долго. Поэтому каждый сейчас получит справочник по фауне и флоре черепахи, собранный за все прошлые экспедиции, и руководство по тому, как себя в принципе на ней вести. К этим документам отнестись как к личному оружию. Кто поленится прочитать и зазубрить, тот сдохнет в первую же неделю. Все меня поняли?

— Так точно! — грянул ответ.

Раздача прошла буднично, под перекличку. Справочник и руководство оказались увесистыми книжками в непромокаемых чехлах.

Миша свой экземпляр взвесил на ладони, пролистнул от корки до корки одним длинным движением большого пальца и убрал за пазуху. Он прочтет все за минут пятнадцать и запомнит с одного раза. Мне придется пройтись раза три-четыре, и то лишь благодаря Оку. Остальных, скорее всего, ожидал долгий день.

К полудню лагерь сборов у берега перестал напоминать причал и стал похож на разоренный склад.

Грузили на корабль столько всего, что я довольно быстро перестал даже пытаться запомнить содержимое трюмов. Отдельным, особо охраняемым грузом ставили ящики с противоядиями — оптовый запас на несколько месяцев на каждого.

На палубе складывали материалы для лагеря. Металлические балки в человеческий рост, связанные по шесть, с проушинами под быструю сборку. Рулоны плотного тента, ящики с крепежом, где болты лежали в масле, как рыба в рассоле, пятиметровые доски, огромные хомуты, чтобы охватывать деревья…

Грузили провизию, потом оружейные пирамиды и инструмент — от кувалд до точильных станков. Отдельной вереницей, на катках, к трапу подали четыре пушки на лафетах. Не стенные громадины, а укороченные полевые стволы, примерно похожие на те, что использовали жители Рятки против змея, но на порядок более продвинутые и мощные.

Я проводил их взглядом до трюма. Там, куда мы шли, эти четыре ствола будут всей нашей артиллерией и единственной защитой для Первых Кругов и Сердец на случай, если более сильные не успеют вовремя.

Причал гудел от шагов, дерево настила прогибалось и хлопало под сапогами, и над всей этой работой стояла плотная влажная жара, в которой рубахи темнели на спинах за несколько минут. Над мачтами скандалили чайки.

К вечеру штабеля на причале растаяли, и корабль погрузился в воду на несколько метров от утреннего состояния. Сам он был среднего размера, не чета тому белому гиганту, что вез нас через море на турнир, но это все еще был внушительных размеров фрегат: две палубы, широкий трюм, духовная машина, чтобы судно не зависело от ветров. Шестьдесят человек он должен был принять без проблем, несмотря даже на груз.

В кузню я пошел, когда солнце перевалило зенит и работа у причала встала на обеденный перерыв. Жар встретил меня на пороге знакомым толчком в лицо.

По тому, как бьют молоты, вразнобой или в лад, можно было сказать, что за работа идет и в каком настроении мастера. Сегодня кузня возилась с заказами экспедиции, а потому гул был гулом аврала.

Старший кузнец Егор Леонидович нашелся у дальней наковальни. Он правил кромку чьего-то тесака и на меня не обернулся, хотя о том, что я подошел, конечно, знал. Я встал рядом и подождал. Тесак прошел последний проход, лег в масло, зашипел.

— Пришел прощаться? — спросил он, все еще глядя в бочку.

Я кивнул, зная, что он и не особо ждал ответ.

— Ну пойдем.

Мы отошли к его верстаку. Он вытер руки о передник и оглядел меня с головы до ног.

— Броню смотрел перед отбытием? — спросил он.

— Вчера. Жилы прозвонил все до одной, крепеж перетянул.

— Левый наплечник?

— Заменил посадку, как вы показывали.

— Ну и все тогда. — Он помолчал. — Инструмент на месте твоем оставлю. Вернешься — продолжим с закалкой по кости.

— На черепахе, говорят, можно такие материалы добыть, каких в обычных волнах ни в жизнь не встретишь. Если выйдет, привезу вам на пробу.

— Ты сперва себя привези. — Он ткнул щипцами мне в грудь. — Материалы я и без тебя добуду. А вот второго такого дурня мне взять будет неоткуда.

— Договорились, — кивнул я, улыбнувшись.

Вот и все прощание. Два года это место было единственным в форпосте, где от меня не ждали ни силы, ни решений. Здесь я был не главой клана и не первым рядом первого боевого. И от этого, как ни смешно, отдыхалось даже лучше, чем от сна.

Главный кузнец Роман Павлович спустился со своей верхней площадки, когда я уже шел к выходу. Со мной за два года он говорил считаные разы, но это не значило, что мы не были знакомы.

— Пламенев. — Он подал руку. — Будет жаль тебя потерять. Не геройствуй там.

— Не могу обещать, — развел я руками. — Кто знает, что там будет.

— Тогда хотя бы риски рассчитывай.

— Это как всегда, Роман Павлович.

— Ну и добро.

Я вышел из жара в жару. У порога обернулся. Егор Леонидович уже стоял над следующей поковкой, Роман Павлович вернулся на свою площадку. Определенно, мне будет не хватать этого гула и этих людей.

Хвостиков перехватил меня на полдороге от кузни к казарме.

— Пламенев. Две минуты.

Мы отошли к стене, в полосу тени.

— Строй без тебя просядет, — сказал он. — Это не похвала, это неудобство, которое ты мне устроил.

— Виноват, капитан.

— Не виноват. Дело нужное. — Он огладил бороду, и в бороде шевельнулась та самая спрятанная усмешка, которую я видел у него на совете офицеров. — Я на этой черепахе был. Не в прошлый ее приход, а еще на один раньше. Скажу одно, остальное, скорее всего, будет в бумагах у коменданта. Тамошних тварей не недооценивай. С корабля увидишь черепаху и решишь, что страшнее нее там ничего нет. Но сожрет тебя не она, а тварь ростом с собаку. В руководстве будет сказано про них много всякого, но я скажу еще раз и еще: эти твари, хотя и мелкие, опаснее морских громад. Никогда об этом не забывай, понял меня?

— Так точно! Тварей бить в полную силу.

— Правильно, — кивнул он. — Не знаю, на каком Круге ты будешь, когда вернешься, учитывая то, что ты уже сейчас мало чем уступаешь Четвертым. Возможно, мне самому придется потесниться. Я уже седьмой год без достойной кандидатуры заместителя. Понял намек? Но для этого нужно вернуться.

— Я вернусь, Игнат Семенович.

— Верю, — кивнул он.

Наташу я нашел ближе к вечеру, а вернее, мы нашли друг друга. Сели на штабель бруса за пакгаузом, в стороне от общего муравейника.

Она принесла две кружки холодного отвара с кухни седьмого подразделения. Свою выпила в три глотка и достала из-за пазухи сложенный лист, весь исписанный ее мелким и прямым почерком.

— Я посчитала ночью, — сказала она. — Если на черепахе рост действительно такой, как говорит Ольга Петровна, то к возвращению у меня будет в худшем случае Третий Круг. Тогда тестовую группу можно собирать не за год до конца службы, а раньше, и остается запас на вторую попытку, если первая провалится.

— Не провалится.

— Может провалиться, — ровно сказала она. — Ты не хуже меня знаешь, что военные не любят бывших студентов в командирах. Значит, группа должна быть такой, чтобы нелюбовь стала невыгодной. Мне понадобятся твои люди, Саша.

— Бери. — Я повертел кружку в руках. — С одним условием: это будет договор клана с командиром. Не одолжение.

— Само собой, — улыбнулась она. — Одолжений мне хватило дома.

Со стороны причала протяжно крикнули. Звали такелажников на последнюю партию. Мы посидели еще, переключившись с деловых разговоров на чисто бытовые, а потом уже протрубили отбой.

Вирра я забрал из зверинца, когда форпост уже отгорел закатом и втянулся в короткие сумерки. Мы ушли за стену, на гряду над бухтой, на то самое место, где несколько ночей назад стояли вдвоем и смотрели, как по лунной дорожке идет то, что я тогда принял за оживший остров.

Черепаха и сейчас была там, пусть и сместилась ближе к берегу перед форпостом. Днем с причала ее горб казался далекой черно-зеленой полосой, легшей на воду. С высоты хребта была видна она настоящая.

Над водой в семи километрах от берега лежала овальная масса, длинная, как горный отрог, и на ее спине, если долго смотреть, различалось шевеление более светлых пятен — лес, гнущийся под морским ветром.

Дух от нее шел непередаваемый. Даже отсюда, со свернутым восприятием, я чувствовал эту плотность, как чувствуют жар от печи через комнату, не глядя и не касаясь.

Я позволил себе на несколько секунд приоткрыть Око. Монстров в воде было мало, в основном мелкота. Аура черепахи выгнала отсюда всех крупных, а там, где лежала она сама, духовное зрение упиралось в сплошное марево. В стену без верха и краев, будто кто-то залил горизонт ровным светом такой густоты, что он перестал быть светом и стал материалом.

Вирр лежал рядом и пристально вглядывался туда же, куда смотрел я. Зов я чувствовал через него все время. Ровную тягу, как течение под гладкой водой, — туда, к черной массе на горизонте. Меня это течение тоже касалось, но как бы по касательной. И все равно это было заметно, так что сложно оценить, насколько мощным был этот зов в его случае.

И я не понимал главного. Зачем? Зачем Зверь уровня, при котором весь наш форпост со стенами и пушками был в худшем случае помехой, звал к себе волка на малом Камне. Но спросить было некого, и рассказать было некому. Любой разговор об этом упирался в вопросы, на которые мне было бы очень сложно ответить.

Я положил ладонь Вирру на загривок и открыл нашу связь настежь.

Свое сомнение передать легко. Я не строил картинок, просто пустил по нити то, что лежало на душе. Тягу с той стороны, свою тревогу вокруг этой тяги, и поверх всего простое «останься». Пусть идет корабль, пусть иду я, а ты останься на берегу.

Вирр ответил не сразу. Он вообще стал отвечать медленнее с тех пор, как прорвался на Камень. Не потому, что думать стало сложнее, а потому, что думать он стал дольше и обстоятельнее.

Потом по нити пришел ответ. Он не отрицал свою собственную нервозность по поводу этой тяги. Но также говорил, что должен пойти и посмотреть, что на том конце. Просто должен.

— Даже если на том конце огромная пасть? — спросил я вслух.

По нити пришло короткое, почти веселое: пасть он видел, много их. Но запретил себе бояться и не собирался изменять себе на этот раз.

Спорить дальше стало бессмысленно. В нашей паре я был главнее по праву старшего, но это главенство работало только в критических ситуациях. Когда нужно было принять взвешенное и обдуманное решение, Вирр был готов согласиться с любым моим выбором, и я не собирался отказывать ему в том же.

Так было заведено между нами с той ночи в Рятке, когда он выбрал дикий мир, а я отпустил. Тогда он ушел щенком-переростком, полным стыда. А вернулся равным мне, моим шерстяным братом. Так что это было правильно. Осталось продумать план действий, потому что на корабль Ольга его, разумеется, не пустила бы.

* * *

Утро отбытия выдалось безветренным, и бухта лежала гладкая, как остывшее олово. Корабль стоял у причала, готовый к отправлению в любой момент, а на самом причале строилась экспедиция — все шестьдесят человек уже в броне и при оружии, с мешками личных вещей у ног и жестяными коробами противоядий на поясах.

Строй вышел неровный, по группам, но никто и не думал его править.

Провожать вышло половина форпоста. Экспедиция уходила минимум месяца на два в место, из которого ни одна предыдущая не возвращалась в полном составе. Так что это не было праздником.

Ольга Петровна произнесла напутственную речь:

— Долго болтать не буду. Каждый день на той спине стоит недель здесь, и каждый день там может стоить головы. Помните две вещи. Первая: справочник умнее вас, потому что он написан кровью. Вторая: рядом с вами люди, и это единственное, что там будет на вашей стороне. Так что держитесь друг друга. Всё, на борт!

Вирра на причале не было — он ждал на той самой площадке в скалах. Я не смотрел в ту сторону, старался даже не думать о нем лишний раз, потому что шанс у него и у меня будет всего один.

Погрузка заняла меньше получаса. Шестьдесят человек по двум трапам, перекличка по группам, мешки в рундуки. Плыть предстояло всего ничего, так что спальных мест на корабле не предполагалось, хотя в трюме лежало немало свернутых спальников.

Машина набрала обороты, настил под ногами задрожал, и полоса воды между бортом и причалом начала расти. Провожающие не махали. Просто стояли и смотрели, а мы с палубы смотрели на них.

Форпост уходил назад: серые стены с пушками и два года моей жизни. А впереди росла другая полоса. Темный горб поднимался из моря пологой горой, и то, что с гряды казалось шерстью, вскоре развернулось в лес.

Настоящий лес во весь склон, темно-зеленый с прожелтью, с деревьями высотой в приличную башню. Деревья эти были гнутые и перекрученные вкривь и вкось, искаженные сверхплотным Духом Демона. Над ним висело марево испарений.

У подножия этого леса, там, где панцирь входил в воду, тянулась полоса голого края — серо-бурого, изрытого бороздами и наростами, как старый мол. Волна набегала на этот край и стекала с него лениво, словно и она здесь двигалась через силу.

Око я не открывал вовсе. Хватало того, что виделось через духовное зрение и ощущалось телом. Давление росло с каждой сотней метров, как жар при подходе к горну, и к середине пути его чувствовали уже все на борту. Разговоры на палубах смолкли.

Километрах в двух от берега с кормы крикнули, но я заранее знал, что это было.

К борту корабля по гладкой воде двигалось темное пятно и двигалось быстро. Вирр плыл по-собачьи, вкладывая в гребки всю звериную силу разом, без экономии. Голова шла над водой, за ней тянулся бурун, как за хорошей шлюпкой. Расстояние между ним и кораблем таяло на глазах.

Почти сразу с берега докатился голос. Усиленный Духом и в нем не осталось ничего от ровного утреннего тона.

— СТОЯТЬ!!!

Ольга Петровна уже была в воздухе. Темная точка оторвалась от берега и пошла к нам на невероятной скорости.

Она шла наперехват волку, и я не мог ее осуждать за попытку «лишить» Вирра шанса попасть на черепаху. С ее стороны это выглядело как незапланированный Зверь, идущий прямиком к Демону. Расчет всей экспедиции ломался у нее на глазах о мокрую волчью голову.

Но черепаха отозвалась раньше, чем Ольга Петровна добралась до волка. Это произошло без единого движения. Гора впереди не повернулась и не подняла головы. Просто Дух над ней взбурлил. Давление, которое всю дорогу нарастало плавно, как пологий подъем, разом встало стеной.

Воздух загустел в ушах, вода вокруг черепахи пошла крупной, взявшейся ниоткуда зыбью, и эта зыбь покатилась от нее кругами, качнув корабль. Марево над лесом задрожало и поплыло. У меня заломило виски, а те, кто послабее, начал оседать на палубу. Сердца и вовсе попадали без сил.

Ольга Петровна остановилась в воздухе, не долетев до Вирра километра два. Зависла, невероятно маленькая против того, что лежало впереди, и несколько долгих секунд там, над водой, шел молчаливый разговор двух величин, из которых одна была несоизмеримо больше. Потом она медленно, всем корпусом, развернулась к кораблю.

— ПЛАМЕНЕВ! — Ее голос ударил по палубе так, что зазвенели снасти. — КОГДА ВЕРНЕШЬСЯ, МЫ ОБ ЭТОМ ОБЯЗАТЕЛЬНО ПОГОВОРИМ!

Я набрал воздуха и толкнул ответ Духом через воду:

— Виноват, госпожа комендант!

Секунду висела тишина, только зыбь шлепала о борт. Потом с той стороны долетело нечто среднее между выдохом и ругательством, смазанное расстоянием до неразборчивости, и темная точка пошла назад. Давление вокруг черепахи опустилось, как шерсть на загривке успокоившегося пса.

Вирр нагнал нас уже через пару минут, без труда запрыгнув на палубу, встал посреди кормовой палубы и отряхнулся, окатив всех в радиусе десяти шагов теплой морской водой.

Люди подались от него, кто на шаг, кто на три, но и начали бросать на него и на меня недовольные взгляды. Кто-то из недавних выпускников открыл было рот, посмотрел на меня, но в итоге закрыл. Волк шел со мной, а кто я такой на корабле знали все. И оправдываться или извиняться я не собирался.

Причалили мы к западному краю панциря, где борозды складывались в подобие уступов и край выходил из воды пологой каменной губой. Из щелей тянуло теплом и гнилой зеленью, а сама серая поверхность была не камнем, а фактически частью панциря, отполированной морем до тусклого блеска.

Швартовы завели за нарост в два обхвата. Корабль встал на якорь, машина смолкла, и в этой тишине сделалось слышно, как гора перед нами звучит. Низко, на самом краю слышимости. Не голос и не гул: звук шел не в уши, а в подошвы и в кости, будто очень глубоко внизу ворочалось что-то огромное. Собственно, так и было.

К сходням на верхней палубе экспедиция стянулась сама, и, несмотря на ситуацию с Вирром, пятьдесят восемь человек из разных подразделений повернулись к сильнейшим. Ко мне и к Мише.