Я нырнул за ним, поймал в темноте за щиколотку и сжал пальцы. Хруст вышел частый, множественный, как хруст ореха в тисках. Раздался сдавленный крик.

Судья рванулся, забился. Локти его скребли по стенкам, культя оставляла на поверхности черные мазки, а второй ногой он ударил меня в лицо каблуком, наотмашь. И еще раз, и еще, но я терпел. Во-первых, потому, что его физическая сила была для меня просто смешной, во-вторых, потому, что уклоняться в этой кишке было некуда. Я перетерпел три удара, схватил и эту ногу, поймав каблук в ладонь.

Сжал. Хруст.

Он взвыл и пустил мне в лицо черное пламя. В упор.

Уходить, опять же, было некуда, создать свое противодействующее пламя я не успел, сосредоточенный на том, как ломаю ему ногу, так что просто закрылся руками. Обеими, крест-накрест, вжав лицо в упругую стенку. Пламя легло на них от кистей до середины плеч, и дальше я какое-то время просто орал в стенку лаза: черное пламя жгло настолько болезненно, что не кричать было почти невозможно.

Но затем чернота ушла, а боль осталась. Пальцы. Я приказал им сжаться, и они сжались лишь наполовину, чужие, ватные. Правая слушалась через раз. Левая, со старым ожогом, почти не слушалась вовсе. Кулаки было не сжать. Я попробовал еще раз, до дрожи, и у меня получилось согнуть три пальца из пяти на правой.

Ладно. Три так три. А он полз. Впереди, вниз, на локтях, волоча переломанные ноги. Упрямо, как ползет к воде подстреленная тварь, и расстояние между нами снова росло.

Секира встала в лазе на первом же изгибе, и я просто бросил ее, потому что не мог тащить дальше из-за рук. Зато теперь пополз быстрее.

Стенки лаза были живыми, горячими и чуть подавались под локтями. Черепаха уже не уменьшала давление Духа на меня, занятая боем со Сферами, так что дышать здесь получалось с огромным трудом, думать — тоже.

Сердце внизу стучало все ближе, огромнее, словно во все тело разом, и между его толчками я слышал впереди шорох ползущего черного судьи. Он полз, и я полз — два тела в кишке. И вся война наверху, все небо, все звенья и Сферы сжались до этого шороха.

Он полз быстрее, потому что ему не мешал доспех. Я полз быстрее, потому что мог толкаться и ногами тоже. Но подползать ближе, рискуя получить еще один залп в лицо, больше не рисковал.

Уже сейчас был шанс, что руки, обожженные черным огнем, не вернут до конца чувствительность, а если он поднажмет, пламя может и до глаз все-таки добраться. Размен удара на удар — это одно, но остаться слепым и с парализованными руками мне никак не улыбалось.

Впереди лаз кончался. Он выбрался первым. Когда я вывалился следом, во мрак, освещаемый быстро созданным слабым огоньком, он был уже в тридцати шагах.

Полость стояла такой же, какой я ее оставил после убийства матки паразитов. Широкий низкий свод, красноватый цвет живых стен, поле серого пепла с застывшими волнами там, где его перепахал тот бой.

И над всем этим шел звук. Мерные, огромные толчки из-за дальней стены, от которых пепел вздрагивал и оседал. Ее сердце. Отсюда до него оставалась одна перегородка живой плоти.

Дух здесь был настолько плотным, что полет был практически невозможен, и судья не летел, а скорее делал длинные прыжки на сломанных ступнях. Впереди, в дальней стене темнел старый прогрыз — ход, который матка точила к сердцу годами. А я как Практик, все-таки куда меньше приспособленный к полетам по сравнению с Магами, и вовсе мог лишь бежать.

Что и сделал. Но впервые за весь этот бой я догонял и знал, что догоню.

Тридцать шагов. Двадцать.

Пепел летел у меня из-под ног серыми фонтанами, и огромное сердце за стеной ровно стучало в такт моим шагам. Враг услышал меня, обернулся через плечо, и я увидел его лицо в полумраке. Залитое потом, полное ненависти и злобы.

Десять шагов. Он начал тяжело разворачиваться, через плечо, чтобы встретить меня. Пять шагов. Чернота на его культе собралась в тугой темный ком и потянулась ко мне.

Я не стал дожидаться и прыгнул. Просто всем весом, с разбега. Его чернота встретила меня в полете последним сгустком, и я принял ее грудью, а потом повалился на него.

Мы сшиблись и покатились по пеплу сцепившись. Уже не было ни боя, ни техники, Дух Демона давил любую магию, и даже тело двигалось так, будто на меня навесили тонны груза.

Была возня. Худшая, последняя возня двух тел — поломанного и обожженного. У него не работали ноги, у меня — руки. Он бил кулаком и культей, коротко и дико, бил коленом здоровой до колена ноги, пробовал достать пальцами до глаз.

Я давил весом, локтями, всем корпусом, вжимал его в пепел и терял, потому что удержать человека без нормально сжимающихся пальцев было куда сложнее, чем казалось. Пепел стоял вокруг серой тучей, скрипел на зубах, забивал глотку, и мы катались в этой туче, хрипя и толкаясь.

Он извернулся, подмял под себя, ткнул культей с черным пламенем на ней в свежий ожог на бедре так, что в глазах поплыло, и на полвдоха почти выскользнул из-под меня.

Я вернул его на место, прижав коленом поперек пояса, и почувствовал сквозь возню, как под нами обоими мелко дрожит плоть. Черепаха не могла не следить за нами и явно переживала за состояние своего сердца.

Навалившись сверху, я прижал его культю одной рукой, не столько схватив, сколько просто зафиксировав, как строительной скобой. Потом врезал тремя пальцами правой в нос и, когда он откинулся на спину, точно так же прижал его левую руку своей правой.

Он окутался черным пламенем. В ответ я залил себя своим огнем. Два огненных кокона легли один на другой, а потом я ударил его лбом прямо в лицо.

Черное пламя рвануло мне навстречу и сгорело об алое. Его затылок стукнул о пол под пеплом, и вспышка двух огней озарила полость до дальней стены.

Я ударил снова.

Это за Звездного!

Хрустнуло.

Это за Якова!

Огонь на огонь, вспышка, в глазах бело. Он попытался отвернуть голову, но мне было все равно, что бить.

За Хвостикова! За форпост! За Наташу!

Его чернота вгрызалась в мой кокон. При каждом ударе два огня сталкивались и рвали друг друга, и вспышки этих столкновений били по глазам сквозь зажмуренные веки. Но мой кокон держал.

Он держал, потому что я лил в него все, что оставалось в Столпе, — без меры, тем самым выплеском в один миг, которому учила книжица Симонова, только миг этот теперь длился и длился. И мое алое с каждым ударом проходило глубже, а его лицо переставало быть лицом.

Я уже не чувствовал ни своих ожогов, ни жара двух огней, грызущих друг друга. Осталось одно простое, как кузнечный молот, движение, вверх и вниз, и с каждым разом внизу становилось тише.

Где-то в этой череде его сопротивление кончилось. Сначала перестала грызть чернота — ее просто не стало. На каком ударе он умер, я не почувствовал. Просто, когда в очередной раз опустил голову, снизу не пришло ничего.

Око подтвердило: огонь его Духа исчез. Я ударил еще раз, последний, уже зная, что бью мертвого, и наконец разрешил себе остановиться. Его череп был проломлен и вмят вовнутрь.

Я слегка разжал крюк пальцев, потому что они все равно остались согнутыми, не пожелав выпрямляться. Свалился с него набок, перекатился на спину, раскинув руки, и теплый, мягкий, как перина, пепел принял меня.

Только теперь до меня дошли последствия. Алый кокон, спасший жизнь, был моим собственным пламенем, прижатым вплотную к коже. И подушки Духа между нами не было: вся подушка ушла в сам огонь, до последней нити. Мое пламя, никогда не жегшее меня, сожгло все тело.

Грудь, живот, бедра, шею — все стянуло одной сплошной болью. Кожа на груди при каждом вдохе натягивалась и лопалась где-то мелко, по краям, и я быстро выучился дышать неглубоко. Остатки Духа сглаживали боль, но это все равно было ужасно.

С руками дело обстояло еще хуже. Из-за предыдущих ожогов черным пламенем они не болели даже — их будто вовсе не было. Я чувствовал, что это ненадолго и вскоре еще прочувствую всю эту агонию. Но сомнений не было: последствия будут и серьезные, хотя того же, что произошло с моей левой рукой, к счастью, не ожидалось. Даже если заживать все будет заметно дольше обычного, в итоге я отделаюсь в худшем случае рубцами от ожогов, но сила пальцев и кистей не уменьшится.

Сесть попробовал один раз, без большой надежды. Тело ответило так, что я буквально упал обратно и какое-то время учился заново дышать. Броня, спасавшая от стали и когтей, лежала теперь на мне коркой, и снять ее было нечем, так как даже Духа на телекинез почти не осталось.

Я лежал на пепле, смотрел в полумрак, еле разгоняемый моим огоньком, под сводом и не мог шевельнуться.

Где-то наверху надо мной шел бой. Но им всем я больше ничем помочь не мог. Ни рукой, ни взрывом, ни даже голосом. Оставалось лежать и надеяться, что они справятся. Должны были.

Ее голос пришел, когда я досчитал вдохи до второй сотни.

«Помоги».

Я лежал в пепле у ее сердца, обожженный, с руками, которые не сжимались в кулаки, и гора в полнеба просила у меня помощи?

— Чем? — спросил вслух. — Чем я могу помочь Демону?

Ответ пришел не сразу, и в паузе я услышал то, чего не слышал от нее никогда. Стыд.

Потом надвинулся целый калейдоскоп образов. Старик достал вещь. Вещь ТОГО человека. До сих пор он использовал ее только для того, чтобы не позволить ей сбежать, но теперь, когда его люди стали проигрывать, начал применять все активнее.

И она, черепаха, гора, Демон с сотнями лет смертных боев за панцирем, начала уступать. Не потому, что кончилась сила. Потому, что против этой вещи она не могла ничего сделать. Теперь она пятилась, и стены ее Духа проседали одна за другой.

— Что нужно? — спросил я. — Говори прямо.

Она спросила лишь одно: готов ли я.

Я не знал, на что соглашаюсь. Знал только, что наверху мои люди, что между ними и двумя Сферами стоит она одна.

— Готов.

Ее Дух вошел в Око.

Он влился, как вливается река в свое старое устье, но неожиданно мягко и аккуратно. Око само было Духом Зверя, и мой Дух будто узнал в ней родню. Затылок налился теплом, тепло прошло за глаза, глубже, в самый центр, и на один вдох меня не стало вовсе.

А на следующем вдохе я открыл глаза в новом месте и в новом теле. Здесь, наверху, был мир, и мир этот я видел так, как не видел никогда и ничем — ни глазами, ни Оком.

Небо стояло вокруг со всех сторон. Море лежало подо мной полушарием, круглым, выпуклым, до самого изгиба горизонта. Ветер, который рвал облака, ощущался всей кожей, только кожа эта была площадью с город. Две крошечные искры висели передо мной. Старик и женщина. С этой высоты, из этих глаз они были размером с мошку.

Внутри же меня было второе море. Без берегов, накопленный столетиями океан Духа.

Разум черепахи будто встал рядом.

Она отойдет. Вглубь, за спину, и будет подавать мне из океана столько энергии, сколько понадобится. А тело теперь мое. Драться им придется мне. Сама она не может. Страх и сила того предмета держат ее волю, но не силу, и если волей стану я, страху не за что будет цепляться.

Две мошки перед исполинскими глазами перестроились и пошли на новый заход.

Я попробовал пошевелить телом, чтобы ответить, увернуться, контратаковать. Тело было чужим во всем, это очевидно, но оно было настолько чужим и иным, что складывалось впечатление, будто я могу в любой момент сделать что-то не то и просто убить себя неправильной командой.

Ветряной жгут старика мазнул меня по левому переднему плавнику, и боль оказалась чужой, огромной, хоть и приглушенной толстой шкурой. Второй жгут хлестнул по темени. Лавовая плеть женщины легла поперек шеи снизу, и от нее заныло глубоко, до кости.

Я дернул плавниками, пытаясь прикрыться, но это так не работало. Черепаха не могла двигаться так, как двигался человек, и в первую очередь меня смущали именно плавники, которыми я пытался действовать так, как будто это были руки и ноги.

Пытался даже грести ими в воздухе, но быстро понял, что это работало не так. В воздухе черепаху поддерживали и двигали не плавники. Ее держал Дух. Вернее, резонанс между ее Духом и окружающей реальностью. Ласты в небе были даже не веслами, вынутыми из воды, а просто привычкой, за которую я цеплялся, пропуская удар за ударом.

Так что бросил их. Просто выпустил из внимания и оставил себе два инструмента. Тушу и голову. И вот тогда у меня стало получаться.

Дух шел в движение напрямую, минуя мышцы, и его можно было использовать в виде привычных мне взрывов, только не пламени, а чистой энергии. Океан энергии во мне позволял и не такое.

Так что я начал черпать из него горстями, ведрами, реками, тратя так, как не позволял себе тратить никогда и ничего. Впервые в жизни дрался без счета.

Огромное тело, почти игнорируя сопротивление воздуха из-за своих габаритов и веса, пошло вперед тараном. Вся масса — весь остров с лесами, тоннелями и моими людьми на спине — сорвалась с места и понеслась на старика на какой-то умопомрачительной скорости. Воздух перед ней взвыл, не успевая расступаться.

Он ушел, конечно. Но ушел суетливо, и его жгуты на этом уходе распались. Он явно не ожидал такой смены тактики, особенно если до сих пор использовал нечто, что подавляло волю черепахи к сражению.

А голова тем временем уже работала по женщине.

Шея оказалась лучшим оружием из всех. Сто с лишним метров живого хлыста с тараном на конце. Я бил ею так, как бил бы кулаком. Коротко, взрывом, без замаха. Выпад съедал расстояние быстрее, чем глаз успевал его измерить.

Они не понимали оба.

До сих пор черепаха использовала исключительно Дух, и это было противостояние Духа против Духа. И вдруг все переменилось. Демон начал почти буквально драться — грязно, по-человечески, тушей и зубами, — и все, что они до сих пор знали, перестало иметь значение.

Расплата за это была немаленькая, потому что защиты не осталось совсем. Весь Дух, который прежде держал пласты и стены, уходил теперь в движение, и каждое попадание, от которого я не уклонился, доходило до мяса.

Жгут старика вспорол складку на шее, и по зеленой шкуре потекли водопады чуть синеватой крови. Лавовая плеть достала по глазу, и полмира на время залило белым. Тело, не мое тело, а ее, платило за мой стиль, но черепаха молчала, не вмешиваясь.

Очередной выпад пошел в полную длину, и женщина ушла от него уже немного привычно, вбок и вверх. Только выпад был ложный, в две трети. Шея не дошла, замерла, и в тот вдох, когда женщина поверила в промах, туша довернулась следом всей массой.

Уходить ей было уже поздно.

Хруст я не услышал и лишь с помощью Духа ощутил, что что-то сжал роговыми пластинами «зубов». Короткое сопротивление, вспышка чужой энергии, рванувшейся наружу разом, во все стороны, а потом пустота.

Я разжал челюсти, и две половины того, что недавно было Магом Эфирной Сферы, пошли вниз, к морю, а магма осыпалась следом ржавым дождем. Я посмотрел на старика.

Он висел там же, где и в последний раз, не двигаясь.

Посмотрел на две половины, уходящие в море. Потом на меня — в упор, в исполинские глаза, которыми смотрел сейчас я. Затем его взгляд ушел мимо меня, на спину черепахи.

Я точно знал, куда он смотрел и чего ждал. Того, что черный судья доберется до сердца черепахи и сделает то, что собирался. Но этого уже никогда не произойдет. И он, похоже, это тоже понял.

Старик поднял над головой кулак, тот самый, что весь бой держал сжатым, и разжал пальцы. На ладони лежала игла. Костяная, длинная, сантиметров десять, толщиной в полпальца, и от одного ее вида по телу прошла дрожь, которую я не контролировал.

А потом меня смело.

Черепаха вернулась вся разом — из-за спины, со дна, отовсюду. Животный ужас смял мое управление, и туша, только что послушная, рванулась на старика сама, всей массой, с ревом, от которого лопнуло небо.

Но она не успела.

Старик схватил иглу двумя руками и переломил ее пополам, как лучину.

Боль пришла из головы, и была она такой, что сто метров шеи и всю тушу до последней тонны сжало в один судорожный узел. Я закричал, и она закричала, и на середине этого крика меня выдернуло из ее разума.

Пепел, полумрак. Мое тело — маленькое, обожженное, лежащее навзничь у ее сердца. Все вокруг ходило ходуном. Полость сжималась и разжималась в конвульсиях, свод шел волнами, пепел прыгал, как вода на раскаленной сковороде, и сквозь стену, у которой я лежал, сердце колотилось рвано, словно спотыкаясь.

Ее мысли доходили клочьями, вперемешку с болью, и из клочьев складывалось страшное.

Игла была привязкой. Той самой сцепкой, которой ТОТ человек когда-то взял ее Камень Демона и через которую принуждал подчиняться. Сломав иглу, старик не освободил ее. Он порвал привязку вместе с тем, к чему она приросла, и на другом конце сцепки треснул сам Камень Демона.

Параллельно с этими образами мне в мозг просачивалось и то, что черепаха видела в этот самый момент своими глазами — урывками, сквозь дрожащий от боли разум.

Старик развернулся сразу после слома иглы и бросился прочь над морем. При этом его тело в темных одеждах усыхало на лету, съеживаясь, как сухой лист.

Что это такое, было очевидно. Рикошет. Слом иглы ударил и по тому, кто сломал. Драться он больше не мог.

Она его догнала. На чем, я не знаю. Ее тело и так били конвульсии, а запасы Духа были настолько нестабильны, что даже поддерживать себя в воздухе должно было быть сложно. Но она за секунду ускорилась даже больше, чем ускорялся я, сражаясь ее телом, и гора настигла усыхающего человека над открытой водой. Пасть щелкнула, пытаясь перекусить его точно так же, как я перекусил женщину.

Но он успел увернуться в последний момент. Челюсти сомкнулись на правой руке, и рука по плечо осталась в них, а остальное еще быстрее устремилось за горизонт.

Сил преследовать уже не осталось. Не осталось вообще ничего. Сердце за стеной толкалось по-прежнему вразнобой, но уже тише, реже, и пепел перестал прыгать.

Я сел, не почувствовав ожогов. До ожогов ли.

— Что мне сделать? — спросил в полумрак голосом и мыслью разом. — Как тебе помочь?

Она отозвалась не сразу. Мысль пришла тихая, выровненная, и ярости в ней уже не было. Ярость вышла вся в том последнем броске, и на ее месте осталось спокойствие, от которого мне стало дурно.

Никак. Сломанный Камень Демона не срастить. Ее ждала смерть, без исключений, и последняя погоня, на которую она потратила остатки сил, эту смерть только приблизила. Ей осталось несколько лет. В лучшем случае.

Я сидел в пепле и не находил что ответить. Несколько лет. Гора, прожившая столетия, пережившая ТОГО человека, паразитов, людей…

А потом понял, откуда это спокойствие. Она была Демоном. Существом, поднявшимся туда, куда Зверей не пускает сама их природа, благодаря тому, что когда-то она сражалась, уничтожив в себе страх смерти. Она отбоялась свое давным-давно, за века до моего рождения.

— Что я могу для тебя сделать? — спросил еще раз упрямо. Теми же словами, потому что других не было.

Она молчала долго. Так долго, что сердце за стеной успело выровнять ритм.

Потом ответила.