Пламя пошло от меня стеной.

Алая волна развернулась веером во всю ширь полости, гребнем легла под самый свод и покатилась по рядам кладки, как огонь по сухой степи. Я вливал в нее Дух не скупясь, и пламя брало.

Тяжесть Духа Демона была снята со всего этого пространства, и огонь, который еще вчера горел вполсилы, словно дорвавшись ел все подряд, жадно, с ревом.

У стен я его, однако, осаживал. Вел кромку, загибая волну внутрь, и она не доставала до живой плоти на локоть — полтора. Тяжелый труд при таком напоре: все равно что гнуть на весу стальной прут. Но стены оставались нетронутыми, а все, что между ними, тонуло в алом.

В огне визжало. Не одна глотка и не десять — сотни разом, на все лады, от комариного писка до низкого рева, и по гребню волны метались черные тени, вспыхивая и оседая. Кто-то ломился сквозь пламя к стенам, но таких я бил, уже не щадя черепаху: она все-таки разрешила.

Кладка занялась следом за тварями. Раскрытые пустышки скручивались лоскутами, как береста в костре. Полные лопались изнутри с тугими хлопками одна за другой, и то, что в них было, вспыхивало, не успев даже развернуться.

В какой-то момент до меня дошел запах, и его я точно запомню надолго. Горелая сладость пополам с паленым рогом, а под ними, слоем, кислая вонь кипящей слизи, густая настолько, что ее чувствовал язык. Меня аж качнуло. Я задавил рвотный позыв на полпути и заставил себя мелко, по глотку дышать ртом.

Но тут вскрылась и очевидная проблема применения огня в закрытом пространстве. Уже на исходе первой волны грудь стянуло, как обручем, воздух был скудный, прогорклый, и огонь в ладонях сам собой просел.

Пламя жрало не только тварей. Оно жрало воздух, мой воздух. Я убрал волну, хотя собирался держать ее дольше, и пару долгих вдохов просто стоял, пригнув голову, слушая, как звенит в ушах.

Из лаза за моей спиной почувствовался настоящий ветер: похоже, черепаха не закрыла проход наверху, чтобы как раз в эту полость поступал воздух. Но этого было маловато для компенсации масштабного огненного цунами.

Так что дальше я жег иначе, благо большинство паразитов уже было подожжено. Короткими накатами, в четверть прежней силы, с паузами на дыхание, волна за волной прокатывая огонь по дальним углам, куда первая атака могла и не достать. Полость отвечала все тише. Визг сходил на одиночные голоса, потом на скулеж, а потом смолк.

Ряды кладки осыпались пеплом. Ровные серые гряды на месте яиц, кое-где еще с языками огня поверху. Между ними лежали черные и оплывшие, спекшиеся туши, уже не разобрать чьи. Под сводом плавал сизый дым.

А потом пепел зашевелился.

Они поднимались из серых гряд по одному, по двое. Обгоревшие, в окалине по пластинам, со скрученными огнем наростами, но живые и на ногах. Я прошелся по полости Оком.

Три десятка ярких огней. Все те, кого я отметил еще до удара. Малые Камни. Пламя сняло мелочь подчистую, а этих только ошпарило, и теперь они разворачивались ко мне все разом. Я сделал два шага назад и поднял секиру от устья лаза.

Первый размен вышел коротким. Ближний малый Камень пошел на меня напрямую через гряду, и я встретил его на взрывной тяге. Рывок в плоскости, низко, стелясь под сводом, голова секиры широким горизонтальным махом. Тварь, еще, кажется, дезориентированную пламенем, снесло с межи вместе с пеплом.

Следующие пошли умнее. Трое сбились клином и надавили массой, встречая махи секиры пластинами брони, продавливая меня к стене, где мне нельзя было ни жечь слишком ярко, ни бить со всей дури.

Я ушел тягой вбок, вдоль меж, выиграл себе ширину и ударил всех троих за раз длинным махом на уровне их ног. Они, однако, успели увернуться, хоть и не все. Один из троих лишился-таки одной из ног, не успев разорвать дистанцию, так как врезался в товарищей.

Некоторые держались на расстоянии и плевались ядом. Первую плюху я увидел вовремя и просто шагнул с линии, вторую сжег в полете коротким языком пламени, и она лопнула брызгами, не долетев.

Третья пришла с фланга, пока я рубил, и легла шипящей полосой поперек наплечника. Броню повело белесым разводом. Четвертая достала по запястью, в стык между наручем и перчаткой, и кожу под обмоткой зажгло.

Я выдернул из жестяного короба на поясе вощеную пилюлю, раздавил зубами, и горечь пошла по языку, глуша жжение за несколько вдохов. О том, как действовали разные яды тварей, я успел узнать более чем достаточно, и теперь для того, чтобы выбрать и использовать нужное противоядие, мне даже не особо нужен был мозг — тело делало все само.

Еще несколько зашли со спины. Тихо, по-крысиному, вдоль пепельных гряд. Но Око вело всех разом, и разворачиваться я успевал всякий раз вовремя. Одному такому, плоскому и многоногому, всадил взрывной снаряд точно в морду с трех шагов. Даже добивать не пришлось.

Пламя я в этом бою тратил скупо, только в упор, хотя и не только взрывами. Пламя их не убивало, но ошпаренная тварь на пару мгновений теряла ориентацию, и этих мгновений для стали хватало с запасом.

Плечи постепенно наливались привычной тяжестью, но это была рабочая усталость, более чем знакомая по форпосту. Сейчас ситуация далеко не стандартная, но и не критическая при этом. Паразиты в целом были слабее обычных Зверей того же уровня, и я, теперь имевший возможность применять свои приемы и магию в полную силу по милости Демона-черепахи, справлялся с ними без какой-то значительной сложности.

Пятого смял об гряду. Седьмого и восьмого развел в стороны снарядом и добил по одному. К дюжине пепел на межах был перепахан в кашу, а я перестал считать убитых и начал считать оставшихся. Их становилось меньше с каждой минутой, и финал уже виделся вот-вот.

Но где-то на двадцатом убитом, когда в полости оставался неполный десяток ярких огней, из дальнего конца, из черноты за границей света донесся скрежет. Тяжелый, протяжный.

Там, я помнил по картинке, выхваченной из тьмы самой первой и самой яркой волной пламени, был второй ход — единственный, кроме моего лаза, ведущий из этой полости. И теперь через этот ход с хрустом двигалось что-то большое.

Очень большое.

Я повернулся туда всем корпусом, не выпуская из внимания Ока оставшихся тварей. Из темноты хода в полость протискивалась тварь крупнее всех, кого я здесь видел.

Сначала показались ноги. Тонкие, суставчатые, они нащупывали пол одна за другой, как пальцы слепца. Следом пошло тело. Раздутое, тугое, оно продвигалось через ход, и живая стена вокруг устья ходила волнами, пропуская эту тушу.

Когда тварь встала на все шесть лап, я смог оценить размер. Она была мне по грудь, длиной около четырех метров. Примерно с Вирра времен до змея в Рятке.

Только Вирр при таком росте был зверем, а это было насекомым, раздутым до совершенно неположенной насекомому величины. Больше всего тварь походила на муху. Шесть тонких ног, огромное вздутое тело, мелкая голова при этой туше, сидящая как пуговица на подушке. Благо крыльев у нее не было.

Спину ее покрывал хитин. Серый, в буграх и наростах, цельным колпаком от головы до хвоста туши. А вот брюхо было голым. Сизое, мягкое даже на вид, оно свисало между ногами и едва не волочилось по полу.

Око сказало остальное. Средний Камень. По чистому Духу эта туша была сильнее меня, и не на волос.

В наружный лаз, которым спускался я, она бы не протиснулась даже наполовину. Выходило, что отсюда она не поднималась вовсе. Жила внизу безвылазно. А вокруг стояла перепаханная огнем кладка в сотни яиц, ряды и ряды.

И судя по всему, передо мной была матка этого улья. Та, что несла весь этот выводок, год за годом. Сколько же лет она тут сидела, у самого сердца?

Уцелевшие малые Камни стянулись к ней. Полукругом, как псы к вожаку, и замерли, развернувшись на меня. Я перехватил секиру пониже и двинулся вбок, выбирая ширину для маха.

Однако сделать его не успел.

Увидел только толчок. Шесть тонких ног разом продавили пол, и туша, которой полагалось быть неповоротливой, за мгновение оказалась рядом со мной.

Я еще разворачивал секиру, когда передняя нога хлестнула снизу вверх, и роговая шпора на ее сгибе пробила доспех на моем бедре.

Укол я почти не почувствовал. А вот то, что пошло за уколом, почувствовал сразу. По жилам вверх, от бедра к паху, поднялся жар, и следом за жаром потянулось онемение.

Я ушел взрывом назад, разрывая дистанцию. При приземлении нога показалась ватной.

Тоже яд. Медленный, ползучий, из тех, что валят не сразу, а берут тело по частям. Рука сама дернулась к жестяному коробу на поясе, и там же остановилась. Что из наших средств берет эту дрянь и берет ли хоть что-то, я не знал, а выяснять это посреди боя, перебирая пилюли на авось, было самоубийством.

Оставался Дух. Я развернул часть потока из Ядра внутрь, на подавление, и почувствовал, как он встал против яда, глуша его и сдерживая. Получилось. Нога вернула чувствительность, хоть и не до конца. Но это был постоянный расход: ручей из Ядра, который теперь будет течь весь бой, что бы я ни делал.

А бой начался куда более яростный и опасный.

Теперь они шли все разом, матка и неполный десяток малых, и первый же размен показал, насколько все поменялось. Пока уворачивался от нее, малый Камень, которого я вел краем Ока, достал меня сбоку, врезавшись всей массой пластин. Наплечник смялся вовнутрь, и смятый край вошел в мышцу. Руку до локтя прошило болью.

Матка одна создавала больше угрозы, чем два десятка убитых до нее. Она била с любой из шести ног, с места, без замаха, а тело ее при всей громадности двигалось на совершенно невероятной скорости. И низкий свод, который резал мне половину движений секирой, ей не мешал вовсе.

Хитиновый колпак при этом отлично держал удары секиры. Атаковать сверху вниз я не мог из-за высоты, а брюхо, единственное мягкое, она ревностно оберегала. Стоило мне присесть для замаха туда, как навстречу либо шли сразу две ноги, либо она отступала с яростным шипением, отправляя вместо себя малых.

В какой-то момент малый Камень повис на мне слева. Я снес его и на долю мгновения потерял ее из виду. Толчок уже не увидел, только почуял сдвиг воздуха. Шпора шла мне в грудь, в середину панциря. Там броня была толще всего, поэтому до конца ее не пробило, но оставшаяся дыра недвусмысленно намекала, что меня ждало, если бы броня не выдержала. К тому же ударный импульс сломал мне три или четыре ребра.

Пропуски пошли один за другим. Мои пропуски.

Ее таран я встретил уже на сломанном ритме, успев только сгруппироваться. Туша врезалась откинув меня на десяток метров, и панцирь на левом боку вмялся внутрь — снова в ребра. Хрустнуло глубоко в груди.

Потом была ступня. Я уходил от ее сдвоенного удара, но шестая нога пришла сверху. Ступню припечатало к полу через сапог, и кости в ней хрустнули со звуком ломаемого хвороста.

Боль пришла белая, до искр в глазах. Я устоял, но рывки с этого мгновения стали другими. Каждый толчок правой шел через этот хруст, и меня каждый раз корежило.

Еще одно точное попадание прошло по стыку панциря на правом боку. По ребрам вниз потекла горячая кровь. Но я проигрывал не всухую. Все это время, принимая удары, я продолжал убивать малых Камней.

Первого развалил махом поперек спины, второго дожал снарядом в упор. Тут же, не разгибаясь, ушел дальше по дуге, к следующим.

Она шла за мной, и каждый такой размен обходился недешево. Но малых становилось меньше. Пять. Четыре. Три. С тремя оставшимися я решил уже не разбираться, так как мои травмы накапливались и стоило уже переходить к «основному блюду».

Она была быстрее меня по прямой, но гряды пепла, межи и спекшиеся туши не позволяли ей сильно разгоняться. И пусть она легко сносила все препятствия на пути, это ее все-таки тормозило.

Я пошел по этому полю не от нее, а вокруг, срезая ей углы, встречая махом каждый ее разворот, тесня ее от середины к дальней стене, где чернел ее ход. Отходить ей в какой-то момент стало некуда.

Секира пошла на замах с полного разворота корпуса, но не обычным хватом. Я ухватил ее прямо под лезвиями, будто метательное копье и, размахнувшись и взорвав у пяты секиры заряд пламени такой мощности, что хватило бы на развал малого Камня, запустил секиру по прямой траектории вперед.

Сто десять килограммов стали ушли с руки с коротким свистом, и увидеть атаку она успела, даже дернулась, но это не помогло. Лезвие прошло по правому боку, через две ноги разом, срезав их у второго сустава, как секатор срезает лозу.

Секира ушла дальше и с чавканьем вошла в стену почти всем лезвием. Но черепаха явно была готова терпеть, потому что матка осела правым бортом в пепел и заорала.

Звук был высокий, режущий, на грани того, что ухо вообще воспринимало. И от этого звука три последних малых Камня прыснули от нее в стороны, как от огня. У меня, кажется, из ушей потекла кровь, но благо слуха полностью я не лишился. Да и в любом случае на такую «атаку» мне было все равно.

Потому что нормально двигаться она больше не могла, и это было главным. Тяжело, рывками вертелась на четырех оставшихся лапах, разворачиваясь ко мне то головой, то уцелевшим боком, и брюхо поджимала под себя, закрывая его ногами при каждом моем шаге и подставляя спину.

Я же пошел ломать ноги.

Первый подход обошелся мне в удар по предплечью, так что аж кость загудела. Зато мой кулак со взрывом на костяшках пришелся в сустав ее передней ноги, и сустав лопнул, вывернувшись не в свою сторону. Второй подход она встретила разворотом, зацепила меня по сломанным ребрам, и в глазах поплыло. Но последняя нога с того бока, где секира отрубила две, хрустнула под взрывом.

На двух ногах с одной стороны она уже не могла стоять. Туша просто рухнула набок, открыв мне все брюхо разом. То, что пошло дальше, на бой уже не походило.

Я бил кулаками. В мягкое, сизое, со взрывом на каждом ударе, и брюхо принимало удары, как куль сырого теста, проседая и выплескивая изнутри жижу тяжелыми толчками. Она орала не переставая, но уже скорее от боли, жалобно.

Уцелевшие ноги скребли по моей спине, по бокам, но в них уже не было силы, чтобы пробивать доспех.

Яд гудел в крови, ступня выла на каждом упоре, дыхание срывалось от сломанных ребер, но я бил, пока под кулаками не перестало толкаться в ответ, и еще какое-то время после, пока крик не оборвался и туша не осела. Вся, целиком, как проткнутый бурдюк.

Стало необычно тихо. Только сердце за дальней стеной все так же мерно толкало толщу плоти.

Трое малых Камней еще были живы, но они, похоже, полностью потеряли волю к сражению и боевой дух после гибели своей королевы, так как просто стояли на месте и тупо смотрели на меня.

Я доковылял до стены, уперся ногой и в два приема выдернул секиру. Плоть отпустила ее с чавканьем и сомкнулась за лезвием почти сразу, оставив только темный рубец.

Когда я атаковал, твари попытались сбежать, но тоже без особого энтузиазма. Первого я догнал и развалил с одного маха. Второго — на подступах к лазу на поверхность, а третий попытался спрятаться в груде обгоревших тел, но это у него, разумеется, не вышло.

После чего я еще раз, тщательно прошелся Оком по всей полости, чтобы никого не упустить. Пусто.

Только после этого позволил себе рухнуть прямо там, где стоял, на горячий пепел, на спину, раскинув руки.

Столп был почти пустым. Не досуха, на донышке еще плескалось, но это был уже критический уровень. Будь малых Камней штук на семь-десять больше, я бы, скорее всего, не вытянул.

Как раз собирался с духом, чтобы взяться за выведение из организма яда, когда пришло обращение — готовый смысл, вложенный прямо под череп. Смысл был простой: сделано. Я отработал.

Не благодарность. Даже не одобрение. Просто констатация факта. Но следом, без паузы, пришел и второй смысл. Вопрос: чего я хочу взамен?

Разговаривать с существом такого порядка полагалось бы стоя или как минимум уважительно. Еще час назад я бы, наверное, так и сделал. Но этот час выдался очень сложным, так что остался лежать как лежал, раскинув руки на пепле, и ответил в свод ленивым от усталости голосом:

— Начнем с простого. Ее яд все еще во мне. Можешь помочь убрать?