— Ну ты и сучка! — я тихо рассмеялся. С милой улыбкой отжала 15 % моего бизнеса, а теперь еще ей платье надобно купить за чувствительные для меня деньги!

— Ну Саш… — глаза Самгиной смотрели в мои с такой возмутительной невинностью, что хоть слезу пускай от умиления. Ее шаловливый язычок лизнул возле пупка, оставляя длинный влажный след.

— Ладно, куплю, — она победила — я как бы сдался. Ведь это всего лишь деньги. Я не умею быть жадным для дамы.

— Только сейчас не провоцируй меня, — продолжил я. — А то я не сдержусь, — я поднял ее рывком, прижав к себе, грозно предостерег. — Дрыгну прямо здесь.

— Какой ты сильный, Рублев! Ты стал загадочным, мне непонятным. Стал властным мужчиной! Разве я посмею с тобой спорить, — ее глаза смеялись, губы припали к моим. — И я не против здесь. Хочу тебя. Очень.

Я не стал исполнять угрозу — отпустил ее. Отпустил и вышел к чертям из примерочной, оставляя Анастасии Тихоновне возможность переодеться без моих жадных глаз. Она сильно меня раздразнила, однако память о том, что произошло прошедшей ночью, особенно о том, что случилось с Ларисой, заставила меня отодвинуть шалости с Самгиной подальше. Ведь не хорошо это! Это кощунственно и не по-человечески!

И еще я понимал: когда подобное случится между нами, то этот факт Настя может использовать в своих интригах. Поэтому, надо сто раз подумать, прежде чем натянуть ее киску на мой член. Да, сделать это было бы нереально сладким! Я очень хочу! И я это обязательно сделаю! В моих планах, трахнуть Самгину становилось таким же важным как обязательные этапы развития «АпПельсина»! Но не сейчас — это принципиально! И я тоже не буду для Насти простым, доступным по первому капризу. Ведь я чувствую, как она сама хочет моего члена. Пусть хочет! Несколько раз я ей показывал свой характер — ее это задевало, она ныла, не понимала, почему Рублев вдруг стал с ней таким. Она начала меня ценить и с каждым днем все больше уважать. Вот и хорошо, повожу ее немного за нос.

— Спасибо, милый! — Настя чмокнула меня в краешек губ, когда мы вышли из лавки с дорогой покупкой. — Ты же со Сбруевым? Отвезешь меня домой?

Завезти ее на Беговую мне было несложно, практически по пути. Заодно решил посвятить ее в идею с подиумом и залом для модных показов — его я планировалось устроить на втором этаже. Там же собирался открыть небольшой бар с подачей элитных напитков и коктейлей, что станет полезным для респектабельных гостей. Высокие цены отсекут местную пьянь, что кучковалась напротив «Богатея» у трактира, упиваясь пивком в «Ешь да пей!». Самгина, конечно, моей идеей прониклась. Особенно мыслью о зале для демонстрации мод и подиуме, вдававшемся на половину этого зала.

Я живописно обрисовал ей картину, как по подиуму дефилируют девушки в самых модных, дорогих платьях. Все это божественное представление освещено яркими театральными огнями, возможно, часть пространства занимают какие-то эффектные декорации — этот вопрос решит Ольховская. В то время, как те же самые платья будут пылиться на скучных витринах одежных лавок в центре Москвы, наши будут представлены со всем возможным блеском и востребованы самыми богатыми дамами столицы. Полагаю, после модных показов новой коллекции, эти тряпки будут улетать за 2–3–4 цены от закупочной! А ценники на элитную одежду от известных модельеров велики — уж такое я прочувствовал сегодня на толщине собственного кошелька.

* * *

Упырю казалось, что он в войне со всем миром. Может, оно так и было. Малевич с Вацем стали его врагами. Хотя друзьями они никогда не были — так, клиенты, с которыми он поддерживал до недавнего времени неплохие отношения. За этим все шло к тому, что и барон Карпин, станет него врагом. Обязательно станет, если барон посмеет не заплатить деньги. Ведь он как бы должен. Если дело с Рубликом провалилось, то вовсе не по вине Упыря и его людей. Виноват в этом сам Малевич, а значит, оплата за дело с этим драным купчонком должна быть, и в полном размере.

Разумеется, злейшим врагом и причиной всего беспокойства стал человек, о существовании которого до недавнего времени Упырь даже не подозревал. Да, да, тот самый Саша Рублев, оказавшийся человечком очень непростым и убивший его людей. К подобным неприятностям Упырь относился очень серьезно. Дело даже не в никчемной жизни Конопатого, дурачка Дубины и какого-то там Хасана. И даже не в жизни Кренделя, которого Упырь особо ценил — Крендель был ему на самом деле важен и очень полезен. Но дело в том, что подобное нельзя прощать никому. Стоит хоть раз не ответить достойно на такую оплеуху, как тебя перестанут бояться, а за этим перестанут уважать.

— Так что, все-таки сегодня? — спросил Упырь, сосредоточенно и нервно глядя на вошедшего Шомпола. — Или, может, дождаться Бориски? Он-то уже завтра вернется. Че тут до Подольска.

— Бориска мало что решит. На кой он нам хрен? Надо, как говорят, по горячим следам. Не ждать, а ударить сегодня ночью. И знаешь, что я думаю? — Шомпол устало опустился в кресло возле окна, вытряхнул из коробки папироску. — Не убивать его.

— Как не убивать? Ты чего, Сань, сейчас несешь? — Упырь наморщил лоб, старясь понять друга. В голове было полное говно — уж слишком много он сегодня всякого думал. Еще и весточка от Иваницкого. Полицай снова напоминал о долге, рисовал неприятные сроки. И все эти чертовы мысли одна злее другой совсем изъели его ум.

— Так не убивать. Ты же знаешь, как Карпин поступает со своими врагами. Не важно, там дуэль через подставных или как бы несчастный случай. Во многих случаях людишек, слишком насоливших ему, барончик не убивает, а жестоко калечит, — напомнил Шомпол то, что приятель, разумеется, знал без него. Ведь на этот счет о Карпине среди лихого люда ходили даже легенды. — Согласись, это намного умнее и полезнее, — продолжил Шомпол. — Смерть — она быстро забывается, а вот беспомощный, вечно страдающий враг — во многих случаях куда полезнее.

— А здесь ты прав, — согласился Упырь. — Правда, есть те, кого опасно оставлять в живых, какими бы жалкими они ни стали.

— Не думаю, что Рублика можно отнести к таковым. У него нет серьезных связей, чтобы до нас дотянуться. Ну кто он такой? Просто молокосос, каким-то образом научившийся магии и дрыгающий эту блядушку — Кошку, — Шомпол прикурил, бросил длинную спичку в пепельницу.

— Говорят, его отцу когда-то покровительствовал граф Старовойтов, — заметил Упырь. — Хотя это было давно и Старовойтов — человек тихий и не слишком важный.

— Да, на графа вообще можно наплевать. Он нам никто — ручонки его коротки. Нам главное, чтоб с исправником не было трений, — продолжил Шомпол, дымя папиросой. — В общем, я так думаю: купчишку этого надо сегодня немного поломать. Поломать в самом правильном смысле: сломать ему руки, ноги, ребра. Морду его разукрасить. И это будет всем полезно, многим станет уроком и как бы весточкой барону Карпину, что мы тоже так умеем. Умеем при надобности еще злее, если с нами кто-то не желает решать по-доброму. Особенно, если нас кто-то решил кинуть.

Упырь кивнул, роняя на лоб длинные сальные волосы.

— Что там с магами? — спросил он, приоткрыв створку окна.

— Будет Лоррис и Аристарх. Последнего ты знаешь. Он участвовал в деле с Куницыным — убирал его охрану, — напомнил Шомпол. — Оба эти очень сильны. Тут у Рублика точно нет никаких шансов. Лоррис очень силен холодом. Заморозит его, чтоб тот и шевельнуться не мог. Наши с ним спокойно без спешки пообщаются, объяснят ему, что к чему, косточки переломают. Стоит ли его такого везти к Карпину — ты решай. Я думаю, что барона можно просто известить, мол, сделали так и потребовать деньги. Пожелает так с Кошкой, тоже сделаем, но за отдельную плату. И конечно, пусть сначала компенсирует наши потери. Все-таки Крендель дорогого стоит.

— Сколько маги возьмут? — Упырь сжал кулаки, готовясь услышать кое-что неприятное.

— По сто пятьдесят рублей, — Шомпол пыхнул папироской, вытянул ее изо рта и потянулся к пепельнице. — Дорого, но они очень сильные маги.

— Совсем оху*ли! Триста рублей за полчаса работы! Боги, бля, куда вы смотрите! — Упырь запрокинул голову, взгляд устремился к потолку.

Шомпол молчал, понимая, что деньги сейчас очень больная тема. Больная из-за вконец охреневшего исправника, который требовал от них все больше. Была даже мысль тихонько кончить этого лысого ублюдка в высоких полицейских погонах.

— Эти денежки надо тоже на Карпина повесить. Или на Малевича. Из-за сволочных поляков все, — Шомпол сбил пепел с папиросы.

— Повесим. С магами пусть идут Добрыш, Малой и Кент. Маги вряд ли умеют правильно бить. Наши умеют. Ближе к полуночи пусть начинают, — окончательно решил Упырь.

* * *

Когда повозка Сбруева остановилась возле Беговой, 53, и я вышел, чтобы проводить Настю до дверей ее дома, она вцепилась в мою руку и потребовала:

— Рублев! Идем ко мне!

— Нет, Настя, извини, я не могу. Еще много дел на сегодня. Нужно заехать в банк, — соврал я, хотя уже навещал «Южный капитал». — И в издательство «Сударыня-столица» — договориться о тираже рекламной статьи, — добавил я. Не хотелось Насте говорить, что собираюсь провести вечер и ночь с Ольховской. Быть может, это сразу бы охладило ее пыл, но я не хотел его охлаждать.

— Так поздно в банк? Можешь заехать это завтра. Я сама хочу устроить модный показ, правда без подиума, за то лично для тебя, — она не отпускала мою руку. — Хочу, чтобы ты видел, как все это может быть. Хочу порадовать тебя, Саш, отблагодарить за подарок. Представь, — она заговорила тише, чтобы ее слова не долетали до Тимофея Ильича, — ты будешь сидеть на диване — у меня есть бутылка игристого — а я буду показывать свои лучшие платья. Я буду надевать из попеременно и ходить перед тобой так…

Она отпустила меня, и хитровато поглядывая на меня, сделала несколько шагов по бордюру. Уж эта лиса умела играть позами; знала, как вильнуть жопой. Когда она хотела, то могла пройтись так, что х*й вставал колом. Ведь прежде Настя занималась балетом, кстати, очень успешно. Ей даже пророчили больше будущее на столичных сценах. Правда, как мать Самгиной перебралась в Иванград к любовнику, Настя бросила балет.

Бросила, но искусство движений у нее осталось, и оно было поставлено выше всяких похвал. Раньше, когда я только вынашивал идею с подиумом и модным показом, то как-то не думал, что девушки, которые будут представлять платья, так важны. Только сейчас я понял, что их внешность, манеры, искусство движений едва ли не важнее самих нарядов, которые будут на них.

А кто лучше Самгиной знает эти хитрости? Поэтому, подиум и модный показ — это родная стихия Анастасии Тихоновны. Черт возьми, мне на самом деле нужна Настя! Да, кстати, это в моем мире такое шоу с легким эротическим подтекстом — явление вполне заурядное, здесь же оно станет маленькой революцией, меняющей старые парадигмы. Мне даже подумалось, что с этим представлением, этот мир станет более раскрепощенным и… извините, порочным.

— Ты великолепна! — с совершенной искренностью сказал я ей. — Вижу, Насть, тебе нравится идея с модным показом при «АпПельсине».

— Да! — с вдохновением выдохнула она, возвращаясь ко мне.

— Продвижение всех вопросов с модным показом будет на тебе. Разумеется, после согласований со мной. Подумай, каких девушек можно под это дело привлечь. Может кого — то из твоей балетной группы. И, прости, но на сегодня расстанемся, — я подумал, что мне следует поторопиться. До поездки к Ольховской принять душ, привести себя в порядок, заехать в лавку, чтобы купить нам что-то к ужину.

— Жаль. Бросаешь меня, да? Саш, ну почему ты сейчас такая зануда? — она подошла вплотную, однако видя упрямую решимость в моих глазах, смирилась. — Девушек я подберу. Уже знаю кого.

— Вот и хорошо, — я обнял ее — захотелось.

— Скажи мне «сучка», — попросила она, прижавшись и потянувшись губами к моему лицу. — Мне нравится, когда ты мне так говоришь.

— Сучка… — шепотом произнес я.

— Для тебя хочу быть сучкой, — она поцеловала меня, повернулась и пошла к дому.

Обычно болтливый Ильич большую часть дороги к моему дому молчал, только когда мы свернули на Старосельскую, сказал:

— Вижу, барин, Анастасия Тихоновна, снова вам голову вскружила. Какая же она!.. — он не договорил, сокрушенно качая головой.

— Да, нет. Как бы не вскружила. У меня же баронесса Ольховская, — отозвался я, выходя из задумчивости.

— Баронесса-то, да. Она удивительная девушка и большой человек. Только Анастасия Тихоновна хвалилась, что вы ей пятнадцать процентов своего доходного дела дарите, — заметил Сбруев.

Я не ответил. И что здесь возразишь. Насте, не Ольховской я делаю такие щедрые подарки. Хотя это неправильно. Но все правильно и ровно бывает только в наших фантазиях, а в жизни часто многое переворачивается с ног на голову, так, что сам потом охреневаешь с произошедшего.

Когда же я приехал домой, то у меня даже возник порыв, выскочить на порог и крикнуть в след отъезжающему Сбруеву:

— Эй, Тимофей Ильич! Отвези-ка меня назад! К Самгиной!

Нет, причина крылась не в том, что мне резко захотелось видеть рыжую сучку, но в том, что меня ожидала записка, принесенная посыльным. На конверте красовалась изящная подпись Ольховской, а послание оказалось таким: «Аппельсин, извини, наш ужин, как и совместный вечер отменяется. Лукшин загрузил меня срочной работой. Боюсь, я не вынесу его очередных капризов, просто повернусь и уйду, разрядив в него барабан „Макса“. Но я сильная и пока держусь. Буду ночевать в театре. Не обижайся. Надеюсь, завтра мы сможем отужинать вместе. Анна».

Вот так… Хотелось бы в конце ее записки видеть хотя бы «Твоя Анна» и еще «Целую», но нет… Несколько обидно. Да, жаль, только баронесса Ольховская именно такая, и к этому надо привыкнуть к ней именно такой. Моя художница вся устроена на противоречиях. В некоторых вопросах, вспыхивает, превращается в пожар, а в некоторых, когда ждешь от нее хоть немного тепла, остается показательно холодна. Ладно, с таким тоже справлюсь, ведь я не прежний Рублев.

И к Насте я бы, конечно, не поехал — это лишь секундная вспышка эмоций, которые я выплеснул после прочтения записки. Просто бесит, что всякий раз, когда, до единения с моей художницей остается один шаг, меня поджидает неожиданный облом. И это повторяется снова и снова!

Придется провести вечер одному. У меня есть, чем заняться. Этих занятий столько, что хватит на множество вечеров. Нужно качать магию, да и само тело Рублева еще слабовато, хотя «Дергунчик» его неплохо подтянул. Нужно многое додумать по «АпПельсину», сделать наброски рекламных статей, разобраться с банковскими хитростями и правилами ведения бизнеса — на этот счет из Иванграда я привез несколько толковых книг, указанных Полиной Борисовной. Да, кстати, журналы «Магия и механика» почитать тоже нужно. В них я нашел много интересного лично для себя — не всю же жизнь заниматься продажей женских тряпок. Модный дом для меня — это так, интерес временный и реализация взятых обязательств.

Направляясь к столовой, я отметил, что на первом этаже Булгова тщательно убрала последствия буйной ночи. Перила, разумеется, починить она не могла, но возле лестницы не лежало ни щепки. Выбитое окно Марфуша закрыла большим куском картона. Убрала ковровую дорожку, прожженную моей магией, взамен ее постелила старую, но чистую и вполне приглядную. И нигде глаза не находили следов крови, хотя утром их было немало.

— Марфа Егоровна, что там у нас на ужин? — спросил я, заходя в столовую.

— Жаркое. Ваше любимое из фазана. Могу пельмени сварить. Или желаете, пожарю цыпленка? — отозвалась она.

Вид у моей служанки был как-то не очень. Похоже, сегодняшнее утро с трупами и полицией серьезно дернули ее нервишки.

— Не надо ничего жарить. Мне по-простому, что там есть готовое подайте, — попросил я. — Жаркое вполне устроит. Еще чай с вареньем. И все это примерно через… А давайте через час, — решил я, прикидывая, как правильнее распределить вечернее время. После послания Ольховской спешить мне было некуда. Пока желудок пустой, уместно провести тренировку, как следует помучить тело Рублева, и уже потом насытить его калориями. Сяду за стол, расслаблюсь, почитаю за сытным ужином и чаем ранее отмеченные статьи.

К ужину Булгова звала меня дважды. Первый раз я хоть и выбился из сил, отрабатывая удары после «Дергунчика», но решил потерпеть еще немного, довести упражнения до конца. А второй, когда я как раз собирался в душ. Спустился я в столовую, когда за окнами вовсе стемнело, и небо наполнили звезды. Придвинул тарелку, втягивая ноздрями ароматы фазаньего жаркого. Трудно выразить словами, как мне хотелось жрать. Я даже не стал открывать свежий номер «Магии и механики» — со статьями потом — начал часто орудовать ложкой. Когда тарелка почти опустела и я хотел попросить добавки, звякнул колокольчик входной двери.

Уж не Ольховская ли? Гостей я точно никаких не ждал. Если бы Картузов, то приехал бы раньше — в такое время он давно у себя; если бы Настя вдруг решила провести модный показ у меня, то она никогда не звонит, просто заходит. Я было приподнялся, но Марфа Егоровна опередила меня:

— Вы ешьте, барин, ешьте! Сама посмотрю, кого принесло.

Шурша накрахмаленным передником, служанка вышла в коридор. Меньше, чем через минуту раздался странный звук, словно упало что-то тяжелое и мягкое. Я насторожился, встал, и когда повернулся, то увидел, как дверь медленно открылась, в столовую вошла… Чайка.

Мне в этот миг показалось, что мое сердце превращается в лед. При этом сердечко мое не только не бьется, но становится хрупким. Уж, не дай боги, дернется, так сразу разлетится на куски. Холод от него растекается во все стороны, охватывает руки и ноги.

Нет, я не трус. Никогда не был трусом. Скорее был даже чрезмерно смелым, из-за чего немало отгребал. Я на собственной шкуре знаю, что такое смерть. Однако, сейчас меня пронял мистический ужас. Ужас иррациональный, никак не подвластный уму и пониманию того, что древний свиток с заклинанием, прочитанный самим магистром, мог сработать с некоторой задержкой. Это понимание витало где-то отдельно, а ледяной страх был здесь, со мной, всецело во мне. Прежде никогда так сильно я не хотел, чтобы поскорее появился Весериус, однако пути этого мудака неисповедимы. Его не было. Была лишь мертвая Чайка. Как бы мертвая.

— Что с моей служанкой? — севшим голосом спросил я, видя кровь на губах и подбородке недавней покойницы.

Вспомнилось: Весериус что-то говорил о потусторонних сущностях, которые могут прийти в тело Чайки после заклинаний призыва. Так Чайка сейчас передо мной или какой-то очень хреновый подарок от Анубиса?