После обеда в «Краковском» я расставался с Анной до вечера. Из-за исчезновения Тихомирова — а он так и не появился — подготовку к новой постановке переложили на некого Лукшина. По этой неприятной причине моей художнице пришлось что-то менять в декорациях, чтобы они соответствовали капризам нового режиссера. В общем, привалило Анне работы, возможно, работы не на один день.

Договорились, что я заеду за баронессой ближе к восьми, заберу из Савойского, и помчит нас Тимофей Ильич на своей реактивной повозке на Павелецкуюю. Там мы проведем вместе еще одну ночь. Без Сбруева, разумеется, без его лошадей и, очень надеюсь, что в этот раз без незваных гостей.

Вообще, Сбруев Сбруевым, но в этот день я всерьез задумался, о своем домкане. Хотя бы дешевеньком. Домкан — штука куда более быстрая, чем лошадный транспорт. Имея домкан, я не стал бы таким зависимым от Ильича и решал свои вопросы с большим удобством и скоростью. Вот только проблема: дешевенький домкан стоит вовсе не дешево. К примеру, она из самых недорогих таких машинок — «Витязь–3» тянул на 6.500 рублей — это очень приличная сумма, лишь немногим меньше денег, которые я должен отвалить за ремонт здания под «АпПельсин». Мне такое удовольствие пока не по карману. Размышляя об этом, я сожалел, что оформил акции купеческого займа всего на двадцать пять тысяч. Ведь можно было замахнуться и на тридцать пять, даже на сорок. Потом эти деньги придется отдавать с процентами, но… Сейчас не будем о «потом». Я был уверен в «АпПельсине» и высокой доходности моего предприятия.

Я прекрасно понимал, что мои денежные аппетиты растут, и пока следует их придерживать. Ведь ясно же: под «АпПельсин» потребуется еще много вложений. Чтобы мои идеи по модному дому воплотились полноценно, потребуется делать подиум в верхнем зале — хотя это уже оговаривалось с Габреляном. Обязательно потребуется нанимать девиц с эффектной внешностью — хотя этим вопросом занимается Настя, деньги-то на все вопросы все равно мои. И когда придется закупать первые партии товара, тогда пойдут особо серьезные траты и особые риски. Да, мы начнем с малого, но даже при такой осторожности, все может повернуться так, что денег мне остро не хватит. Поэтому сейчас о домкане остается только мечтать. Дрочить на него, мать его!

Ладно, не все так плохо. Имелись и приятные финансовые новости. К примеру, утром Картузов провел пробные продажи мыла с лотка. Ящик в сто кусков улетел немногим более чем за час и по очень хорошей цене — сорок копеек за кусок. А значит завтра, когда начнутся основные продажи, можно попробовать поставить цену копеек в сорок пять — в этом вопросе я предоставил Картузову свободу, но ограничил его жадность в 45 максимум 47 копеек, чтобы не получить репутацию крохоборов.

Второй хорошей новостью стало то, что к моим акциям — акциям пока еще не выпущенным! — уже проявили интерес некоторые небедные люди. Это с восторгом сообщил мне клерк из «Южного капитала». Такой интерес возник не на пустом месте: просто столь полезно сработала статья об «Аппельсине», написанная Ольховской. Статья на самом деле была написано толково, с нажимом на «совершенно новое слово в торговле», «жаркое представление последних веяний моды» и прочие рекламные штампы под моей редакцией.

Плюс еще имелись маленькие хитрости с использованием рекламных слоганов. Хотя я набросал всякую чушь, едва пришедшую в голову, моя чушь неплохо выстрелила. Например: «Аппельсин» — сладкий вкус новой жизни; «Аппельсин» — яркая мода для ярких людей' — ведь народ здесь не искушен рекламным пустозвонством — многие поведутся. Это и многое другое я набросал в блокноте, катаясь со Сбруевым, дал листок Ольховской, ей такая фишка понравилась. Кстати, статью Ольховской взяли сразу в два издания, «Сударыня-столица» и «Время перемен» на бесплатной основе. Поэтому то, что интерес к акциям есть, для меня не стало большой неожиданностью.

Заехав в «Богатей» — так называю эту конторку по старой привычке — я хотел увидеть там Самгину. Узнать у нее, как дела с подбором персонала, поделиться своей идеей с подиумом и красотками, дефилирующими по нему для демонстрации самых изысканных нарядов. Подобное я уже оговаривал с Ольховской, но поскольку Настя неожиданно ворвалась в мой бизнес и потянула одеяло на себя, я решил, что тема с подиумом и модным показом станет ей ближе. Пусть отрабатывает свои 15 процентов, сучка! Не за красивые глаза ей такие щедрые подарки.

Имелось кое-что еще… Я хотел видеть Самгину просто так. После ее поцелуев, обнимашек возле товарных стеллажей, эта лиса тронула во мне какие-то струнки. Но, увы, Настя здесь с утра не появлялась. Недолго поболтав с Картузовым и Дашей Трохиной, проверив быструю и вполне качественную работу мастеров Габреляна, от «Богатея» я направился к Демидовским Палатам.

Со слов Самгиной были там престижные лавки одежды, в которых можно посмотреть платья от Фредрик Леруа, Ксении Бестужевой и маэстро Самойлова. Не только сами платья, но и то, как их подавали. Кое-что я видел прежде: объезжал лавки, так сказать, конкурентов, глазел, говорил с продавщицами и делал важные пометки, чаще обращая внимание на недостатки, чтобы избежать их в «АпПельсине». Что касается свежих идей, то мой ум был ими полон — ведь память о прежней моей жизни никуда не делась.

Вот и сегодня, заехал, посмотрел, как бы уже на новом уровне понимания нового для меня дела, дела интересного. Из «Люблино» зашел в магазин Захаровых, привлекший яркой витриной и заметной табличкой «Дамы! Платья по моделям господина Леруа». Я — не баба, но повелся, где-то в душе посмеиваясь. Честно говоря, хрень. Причем хрень все: и платья, и подача. И если я в женской моде мало что понимаю, то точно могу сказать, в «Аппельсине» все эти прелести будут представленные несравнимо лучше. Бросил взгляд на полноватую продавщицу, на манекен из папье-маше, повернулся и… Увидел Настю Самгину. Рыжая сучка смотрела на меня со своей неизменной лисьей улыбкой.

— Иди сюда! — вместо «здрасьте» Настя поманила меня пальчиком. — Ты очень вовремя, Саш!

— А ты здесь чего делаешь? — спросил я, подходя, хотя ответ был вполне очевиден.

— Работаю, господин Рублев! Со всем старанием работаю, на наш «АпПельсин». Нашла подходящую нам продавщицу. Сегодня вечером приедет ко мне для более обстоятельного знакомства. И еще, выяснила важное: растет признание Ксении Бестужевой. Она на самом деле хороший модельер, и мне кажется в близкое время может превзойти того же Леруа и Шиллера. Мне особо приятно, что она — женщина. Женщина, которая может своими талантами отодвинуть немного в сторону мужчин. Иди сюда, — она взяла меня за руку и повела вдоль витрины, на которой сияли атласом и шелками дорогие платья.

Когда мы остановились недалеко от манекена в вечернем платье, усыпанном бисером, Самгина жестом подозвала продавщицу и попросила ее снять с витрины наряд, висевший в центре — зеленое платье с золистыми вставками и вышивкой в области груди.

— Правда, интересное? — спросила Настя. — Кажется, интересное очень. Летнее от госпожи Бестужевой. Между прочим декольте вышито ее руками лично. Вот здесь написано, — Настя повернула картонный прямоугольник на котором значилось: «Андина — изумруд. Май 7 234…»

Я не стал вчитываться в мелкий текст, но цену глаза сразу отметили: 165 рублей… Неслабо! Внутренний калькулятор быстро пересчитал: одно платье — это почти 17 ящиков астраханского мыла по старой цене. Если же сорок таких гламурных тряпок, то они в куче стоят почти, как домкан «Витязь–3»! А вышивка волшебными ручками некой госпожи Бестужевой, ну, это, конечно, полный пиздец, за такое можно и душу заложить! Только, чур, не мою!

— Саш, правда прелесть? Хочу померить. Посмотрим, как смотрится не на вешалке, а вживую на красивой девушке. Идем к примерочным, поможешь, — она снова взяла мою руку, второй прихватила с прилавка платье.

Все-таки меня удивляло, как вольно Настя вела себя со мной. Понимаю, она привыкла быть хозяйкой положения с прежним Рублевым, но ведь и я повелся! Пошел за ней словно щенок на поводке. При этом у меня возникло хреновое подозрение. Подозрение, что Настя решила, будто я должен ей купить это платье. Нет, я никогда не был жадным, тем более для дам. Но сейчас не тот случай, когда можно позволить такие траты. Тем более после Иванграда мой кошелек похудел. Акции «АпПельсина», распродажи, грядущие доходы от продаж мыла я старался не брать в расчет и не смешивать с деньгами личными. Если не проводить строгие бюджетные границы, то успешный бизнес сложно построить.

— Жди здесь, я позову! — сказала Самгина и скрылась за ширмой тяжелого бархата.

Я слышал ее возню, шуршание одежд и думал, что хочу эту сучку. Вот хочу и все! Это желание иррациональное! Это гребаный каприз, который не так легко преодолеть. Нет, у меня все хорошо с силой воли. Я воспитывал ее в себе с детства. Я делал то, что не хотелось, я терпел боль и надрывал силы в длительных тренировках, когда другие сдавалась. Но и у меня есть уязвимые места, и каким-то чудом Настя попадает в них. В один миг мне даже подумалось, что я хочу ее больше, чем Ольховскую. Однако, я тут же отогнал эту неприличную, даже кощунственную мысль.

— Заходи! — бархатный полог шевельнулся, рука Самгиной поймала меня за рукав. — Как я тебе? — зеленоватые глаза лисы прищурились, а я почему-то отметил, что она спрашивает, не «как тебе платье», а «как тебе я».

— Прелестно, — признал я, легко проводя ладонями по ее выраженной талии, будто разглаживая складки платья и в тоже время борясь с желанием знать, что скрывается под ним.

— Саш… — Настя не остановила мою руку, когда коснулся ее груди.

— Волшебная вышивка декольте от госпожи Бестужевой, — прошептал я, давая рукам больше смелости, слегка сжав Настину грудь.

— Рублев… Ты мучаешь меня… — она прикрыла глаза, ее губы потянулись к моим. — Я снова думала о тебе этой ночью. Хотела, чтобы… Нет, нет… Зачем тебе знать о моих желаниях, у тебя же в голове только Ольховская. Еще и тетушка, да? — глаза Самгиной приоткрылись, она обняла меня и поцеловала в губы.

— Настя! Тише! Больно! — в самом деле она слишком тесно прижалась ко мне, к тому самому месту, которое до сих пор побаливало от пули.

— А что такое? — Настя отстранилась, откинула край моего расстегнутого сюртука.

Вот не хотел я говорить ей про ночные неприятности. Конечно, она узнает все равно, да и не было особых причин скрывать случившееся. Тем более в нем замешан ее недавних любовник — барон Карпин. Но я не хотел говорить об этом сейчас, потому как расспросы могли стать долгими и мне не хотелось лишний раз вспоминать о смерти Ларисы.

— Ничего. Бандитская пуля, — как бы в шутку сказал я, хотя эта шутка была 100 % правдой. — Потом, Настя, расскажу.

— Саш, мы же с тобой очень близкие люди. Я тебе почти как Поля или еще ближе — ее же долго не было, как перебралась в Крым, — пальчики Насти принялись расстегивать сорочку. — И я должна знать. Что у тебя стряслось? — она расправилась с еще одной пуговицей. Взору моей подруги открылся здоровенный синяк темно-лилового цвета.

— Иисус Милосердный! — с изумлением выдохнула Настя. — Что это, Саш⁈ Как получилось⁈

— Да так. Вчера ночью у меня были проблемы. Давай, об этом потом. История длинная — сейчас не то время, чтобы ее пересказывать, — мне показалось, что в ее прозрачных глазах на самом деле немало сострадания, хотя мне оно точно было не нужно.

— Мой герой! — произнесла Настя и медленно опустилась на колени. — Последнее время ты меня удивляешь. Ты меня восхищаешь, Саш. Ну почему ты раньше не был таким? Боги, а как ты вчера с этими Собачеевыми! А это… — ее палец осторожно коснулся синяка. — Наверное, было очень больно?

Теплое дыхание Анастасии Тихоновны я почувствовал животом. Губы коснулись лилового края гематомы, и тут же я ощутил влажное прикосновение ее языка. Снова губ. Было приятно настолько, что захотелось выругаться. Какого черта? Нет, от Самгиной я таких шалостей точно не ожидал. Для прежнего Рублева были за счастье скромные поцелуи. А тут поцелуи с очень нескромным намеком на продолжение.

— Настя, — я положил ей руку на голову, пальцы запутались в рыжих волосах.

— Я пока не буду спрашивать, что случилось. Раз не хочешь говорить — не надо. Но потом расскажешь? Пойми, мне не все равно, — глядя снизу вверх она лизнула меня, и боец мой воспрял вовсе. — Хочу, чтобы тебе было приятно… Да, Саш?

Что, «да»? Бля*ь! Я поднял глаза к потолку, а ее ладошка будто нечаянно коснулась крепкой шишки, в моих брюках.

— Настя, давай… не сейчас, — сказал я, услышав шаги и голоса возле примерочной. Меня не пугало, что нас застукают в такой позе, но очень не хотелось продолжения в этот день. Вернее, не так: продолжения невыносимо хотело мое тело, но я — нет. После того, что случилось ночью в моем доме; после нервотрепки, полицейских разборок; а главное, после смерти Чайки, вот так вот вдруг дать в рот Самгиной!.. Нет — не могу и не хочу! Потом! И вообще меня ждет Ольховская!

— Настя… — я погладил ее волосы.

— Купи мне это платье, — попросила она, все еще стоя на коленях и водя пальчиком по дикому напряжению в моих брюках.

Кому-то это покажется глупым, но я побоялся, что ее пальчики сейчас расстегивать ширинку.

* * *

Чайка знала, что ей не нужно сейчас просыпаться. Она не понимала, откуда в ней это знание. Но оно было таким же глубоким, как знание, что человеку чтобы жить нужно дышать. Магесса знала, что проснуться ей лучше после того, как зайдет солнце и сумерки станут достаточно густыми. Во рту магесса чувствовала очень знакомый приятный вкус крови. И еще… Почему-то у нее болели десны, особенно нижняя десна, в тех местах, где были клыки.

Постепенно она погрузилась в сон, слыша голос отца и Ахмета, но при этом даже не понимая, о чем они говорят. Прошло, наверное, несколько часов, прежде чем Чайка снова услышала звуки, в этот раз они казались намного яснее. Она различала каждый малый шорох: шорох штор на окне, звуки с улицы, голос служанки в соседней комнате.

Во второе пробуждение в этом мире многое стало иным. Прежний холод, тяжесть, не позволявшая ей шевелиться, исчезли. Теперь Чайка чувствовала необычную легкость, словно она превратилась в птицу и была способна взлететь. Вместе с этой волшебной легкостью пришло кое-что неприятное — голод. Он родился где-то в ее глубинах, и был так силен, что магессе казалось, будто неведомая сила тянет из нее жилы прямо через живот. Тянет пока еще потихоньку, но это лишь пока…

Вместе с этим к Чайке пришло еще одно знание. Теперь она точно знала, что недавно была мертва. Да, да, она точно была мертва! Ее душа вырвалась из тела, пробитого пулей, и металась над ним, в первые минуты не понимая происходящего. А потом ее понесла прочь неведомая сила, похожая на черный ветер. Но то, что произошло не так давно, теперь не имеет значения, потому что она, Чайка, стала совсем другой.

— Хватит здесь пить! — услышала Лариса голос матери. — Уйди в свою комнату! Сейчас придут Фактулины и Кузьмичев! Придут студенты из ее группы, а ты здесь и как свинья пьяный!

— Оставь меня в покое! И Ларочку мою оставь! — слабо сказал отец. — Никуда не уйду. Буду сидеть, пока она не проснется.

— Ты пропил свой последний ум! Убирайся! Вон! — голос мастер-магессы стал резким и опасными.

Лариса открыла глаза и медленно повернула голову к матери.

Запахи… их и раньше было много, но сейчас большая красная роза коснулась ее щеки, и аромат ее стал сильнее аромата крови, исходившего от матери и отца. Алевтина Григорьевна пока не видела, что дочь смотрит на нее, и кричала на Семена Емельяновича. Лишь когда он сказал: «Ларочка проснулась!» и попытался встать, мастер-магесса замолчала. Ее взгляд скользнул по цветам, разложенным вокруг ложа, и остановился на лице дочери.

Когда Алевтина Григорьевна поняла, что глаза ее дочери открыты и та в самом деле смотрит на нее, из груди ее вырвался слабый вскрик. Мастер-магесса замерла с открытом ртом, дрожащими губами. Дернулась, словно ее поразило электричеством и сплела пальцы охранным знаком.

— Мам, я проголодалась, — с тихой улыбкой сказала Чайка и приподняла голову, чувствуя, как необычная сила наполняет ее тело, превращая его в сжатую пружину.

Алевтина Григорьевна попятилась, еще больше бледнея, отступая к книжному шкафу. Она точно знала, что дочь ее мертва. Уж кто-кто, а мастер-магесса может различить теплые токи жизни и холодный омут смерти. Что произошло с ее умершей дочерью сейчас, она не могла понять, но произошедшее вселяло в нее такой ужас, что мышцы одеревенели, язык прилип к небу, и Самсонова-старшая больше не могла издать ни звука.

— Мама, я хочу есть! — повторила Чайка, и опустила ноги на пол.

— Ларочка, сейчас Соне скажу! Ужин немедленно подадут! Ахмет! — громко позвал отец, кое-как встал, пошатываясь, опираясь на письменный стол. От потрясения, хмель начал отпускать его, но не так быстро и не так полно, чтобы он мог осознать происходящее.

Алевтина Григорьевна так и не поняла, как так вышло, что дочь вдруг оказалась рядом с ней. В следующий миг, руки Ларисы сильно и твердо обхватили ее, а зубы вонзились в шею. Толчками из прокушенной вены потекла теплая кровь. Мастер-магесса почувствовала, как силы покидают ее и темнеет перед глазами. Она попыталась вырваться, но руки и ноги стали так слабы, что мать не смогла оказать даже незначительного сопротивления дочери.

— Ларис! Ларочка, что ты делаешь⁈ — услышала Чайка изумленный и добрый голос отца.

— Я ем, — отозвалась Самсонова-младшая. Еще несколько глотков крови приятнейшей сладостью разлились по желудку.

Наконец Лариса оторвалась от шеи матери, отпустила ее и повернулась к отцу. Алевтина Григорьевна упала на пол словно огромная тряпичная кукла.

— Прости, папа, но я стала вампиром. Вампиром, которых на самом деле не бывает. Она же об этом говорила много раз, — Чайка указала на лежавшую на полу мать. — За нее не беспокойся. Она останется жива — в ней еще много крови. А я пойду. Пока Фактулины и Кузьмичев не пожаловали — я их так не люблю.

— Ларочка!.. — Семен Емельянович бросился к ней, насколько позволили его непослушные ноги. Чтобы не упасть, схватился за ложе, на котором недавно лежала дочь, нечаянно смахнул на пол цветы и венок. — Пожалуйста, не бросай нас!

— Пап, ты очень пьян, — Лариса подхватила его, чтобы отец не упал следом за венком. — Тебе нужно выспаться. Иди в свою комнату. Прости, я тебя люблю, но я не могу оставаться здесь. Мне нужно идти.

— Ларис! — по щеке Самсонова потекла слеза.

— Иногда, пап, я буду приходить. К тебе! Когда ее нет дома, — Чайка бросила сердитый взгляд на мать и направилась к двери. Уже у самой двери, вампирша остановилась и повернулась к отцу: — Пап, ты не мог бы дать мне немного денег? Хотя бы на первые дни на извоз.

— Ларочка! Как же ты будешь теперь? Где будешь жить? Пожалуйста, не уходи, — Семен Емельянович поспешил к своему сюртуку, который валялся на полу. Хотя Самсонов отчасти протрезвел, ноги едва слушались его. Все же он на них устоял, кое-как поднял сюртук и вытянул из него толстенный бумажник. — Возьми, доченька! Возьми все!

— Ого! Пап! Спасибо! Ты самый добрый! Самый, самый! — Чайка набросилась на отца, расцеловала его небритое лицо. — Я обязательно буду приходить к тебе! Обещаю!

— А я собирался купить тебе домкан ко дню рождения. «Грифон». Золотистый. «Грифон Сигма» — это лучшая модель, надежная и красивая, — сказал он, обнимая дочь и удивляясь, что ее тело такое холодное и необычно сильное.

— Правда? Пап… Она же не разрешала мне домкан, — Лариса покосилась на мастер-магессу — так шевельнулась и похоже, приходила в чувство. Чайка больше не хотела задерживаться в родном доме. В добавок звякнул колокольчик у входной двери: возможно пришли знакомые, выразить соболезнование в связи с ее смертью.

— Я бы все равно хотел купить. У дочери Козина домкан есть и тебя должен быть. Только бы взял бы с тебя обещание ездить медленно и аккуратно! И только днем! — Самсонову казалось, что его грудь сейчас лопнет, голова тоже вот-вот лопнет. Он не совсем понимал происходящее. Он не был уверен, что все случившееся ему не привиделось. И не был уверен, что сам он сейчас жив. Если все, что сейчас происходило перед его глазами — пьяное наваждение из-за выпитой водки, то Семен Емельянович не хотел трезветь.

— Пап, а мой день рождения как раз сегодня, — неожиданно сказала Лариса. — Ведь я же на самом деле родилась заново. Если купишь мне домкан, я буду очень рада. Только не золотистый, а черный с красной отделкой. Хорошо?

Чайка слышала, что Ахмет впускает в дом пришедших: чету Фактулиных. Они были друзьями ее матери, тоже преподавали в университете, и их юная магесса не любила особо.

— Прости, пап, но мне нужно скорее уйти! — вампирша метнулась к окну, открыла его сильным толчком ладони, ломая задвижки. Ловко вскочила на подоконник, обернулась, чтобы улыбнуться отцу, и прыгнула в густые сумерки.

Ее холодное сердце радостно затрепетало, в предвкушении ночных приключений.

— Я куплю тебе черный «Грифон Сигма»! Черный! С самой красивой красной отделкой! — крикнул ей в след отец. — Если такого цвета не будет, закажу на заводе!