— Главное правило полета на табуретке: смотри туда, куда тебе нужно лететь! Туда все внимание! — сказала Лейла, державшаяся от Тихомирова в нескольких метрах.

— Да, но я же лечу на лавке! — Стас все еще переживал недавний ужас.

Ведь он каким-то чудом не встретился со скалой. Уж если бы встретился, то его бы точно размазало о камень. Впрочем, чудо, которое помогло ему остаться в живых, имело имя: Лейла. Ведьма Лейла. В то время как почти все ее подруги унеслись к поляне Пана, Лейла решила не проявлять такой спешки и вернулась за режиссером.

— Не важно, на чем ты летишь: хоть на лавке, хоть на диване, правило одно: пока действует зелье и мазь Элхарт, направляй свое внимание туда, куда тебе нужно лететь. Не верти слишком головой, без нужды не смотри вниз и по сторонам. А уж если смотришь, то только недолго и краем глаза. Все, догоняй меня! Нужно поспешить, а то эти стервы разберут самых хуяс*ых самцов! Гей! За мной! — издав залихватский крик, ведьма понеслась вдоль ущелья.

— Кого? Каких еще самцов? — не понял Станислав Георгиевич. И понимать слова ведьмы времени как бы не было, она быстро удалялась, огибая скальный выступ.

Чтобы не потерять ее из вида, не заблудиться в проклятущих горах Тихомиров был вынужден прямо-таки приклеиться взглядом к ее голой спине, страстно возжелать догнать ее. Лишь тогда лавка, коловшая грубой доской задницу, понеслась быстрее. Еще быстрее! Так, что ветер ударил в лицо. Внизу проплывал черный в ночи лес, разорванный каменными осыпями. Справа блестела речонка, звеневшая между камней и огибавшая крутой склон утеса.

Минут через десять стремительного полета Лейла начала снижаться. Впереди виднелась протяженная поляна и оттуда доносился грохот водопада.

— Как приземляться, леди Лейла⁈ — вопросил режиссер с нарастающим страхом, глядя на приближавшуюся поляну и ведьмочек, ставших кругом возле огромного камня. Он, точно перст великана, торчал острием к звездному небу.

Стас не расслышал, что ответила ему Лейла. Лавка хоть и замедлила полет, однако земля приближалась угрожающе быстро.

— Как, леди Лейла? Акси, как⁈ Меня же несет прямо на!.. — договорить Тихомиров не успел — лавка хряснулась оземь, ее подгнившие ножки сломались, и Станислав Георгиевич покатился по траве.

Остановился он лишь у ног Аксиньи. Издав жалобный стон, Тихомиров оторвал голову от земли, поднял взгляд от ступней ведьмочки к ее лодыжкам, голым бедрам, затем к ее лону, отчасти скрытому курчавыми волосками.

— Акси! — безошибочно угадал Тихомиров, не видя даже лица своей самой страстной любовницы.

— Вставай, Стас! Скорее вставай! — Аксинья с милой улыбкой наклонилась к нему. — Они уже бегут! Слышишь стук их копыт?

— Кто они? — понимать происходящее для Тихомирова стало труднее, все-таки зелье ведьм не только раскрасило мир необычными красками, но и укутало его разум теплым, мягким пологом, под мысли стали слишком ленивыми.

Однако, «кто они» — это Стас понял уже в следующую минуту, когда послышалось цоканье копыт по камням, что лежали возле ручья, и на поляну выбежал сатир. Самый настоящий сатир: с почти человеческим телом, ножищами козла и крепкими рогами, украшавшими его косматую голову.

Яростно заблеяв, он помчался в сторону Даши. Даша то ли притворно, то ли на самом деле испуганно вскрикнув, бросилась бежать к началу ущелья, но тут же раздался треск кустов с противоположного края поляны. Ломая ветки, оттуда выскочил другой сатир. Как раз в его лапы и попала беглянка. Он легко оторвал ее от земли, с блеянием, теперь уже похожим на хохот, понес к берегу ручья, повалил там в траву и жестоко овладел ей.

Из зарослей выскочило еще несколько сатиров. Господин Тихомиров лишь смог издать стон вместо Аксиньи, когда подскочивший к ней козел — иначе не стоит называть это существо — схватил его подругу. Через миг она оказалась на четвереньках, а еще через миг огромный лиловый член этого урода погрузился в лоно ведьмочки.

— Акси! Акси! Моя принцесса! — в ужасе закричал Стас, однако он ничем не мог помочь ей, и судя по сладостным стонам Аксиньи, она была не против такого бесчинства.

Другие ведьмы если и убегали от нахлынувших на поляну сатиров, то только для того, чтобы подразнить этих похотливых ублюдков. Скоро вся поляна, освещенная серебряным блеском луны, превратилась в поле самой бессовестной оргии, которую только мог вообразить Станислав Георгиевич. Нэнси не повезло больше всех. Или, наоборот, повезло. В то время, как ведьмочка скакала верхом на члене одного из рогатых, второй подкрался к ней сзади и вонзил синюшную дубину ей между ягодиц.

Старушка Лейла сосала член какого-то мохнатого сатира на берегу ручья ближе к водопаду.

Тихомиров, с изумлением и ужасом наблюдая за происходящим, вздрогнул от неожиданного прикосновения к спине. Круто повернулся и увидел седовато-рыжего сатира — тот стоял от Стаса всего в двух шагах. И подкрался же беззвучно! Хотя его шаги мог скрыть гул водопада. Игривое выражение глаз этого козлика Станиславу Георгиевичу край как не понравилось. Еще меньше ему понравился толстенный отросток, торчавший между ног сатира в бессовестном возбуждении.

«Надо бежать!» — мелькнула здравая мысль в замутненном сознании режиссера, — «Бежать!». И он побежал. Несся со всех ног, перепрыгивая кочки и камни. Козел не отставал. И, кажется, настигал. Его сопение за спиной было уже рядом.

* * *

Увы, увы, Чайка так и лежала в той самой позе, в которой я запомнил ее, уходя из комнаты по просьбе Весериуса. Правда, свечи, стоявшие на книгах в качестве подставок, попадали. Не думаю, что это случилось из-за шевелений мертвой магессы, и если подумать, то можно было бы найти этому не мистические объяснения.

Лицо магессы теперь казалось страшноватым из-за бледности и засохшей крови. Кровь я не жалел, выжимая из своей ладони как мог, и она превратилась в бурую корку на веках Ларисы, на ее щеках и приоткрытых губах. По-хорошему, надо бы личико Чайки отмыть. Дело не только в полиции, которая вскоре должна нагрянуть — объясняй им потом, отчего на убитой кровь, да еще легла так странно. Но дело в том, что я не хотел, чтобы Самсонова предстала перед другими в столь неприглядном виде. И свечи, книги, листки со знаками на полу тоже следовало убрать — не стоит наводить полицию на мысли, будто в моем доме проводились нездоровые ритуалы.

Этим я и занялся, лицо Ларисы старательно обтер мокрым полотенцем, дважды сменив воду в тазу. Затем попытался закрыть ее ротик — увы, не получилось. Быстро навел порядок в комнате. Поверхностный — лишь прибрал то, что особо бросалось в глаза, указывая на наши бесовские старания. Когда я заканчивал, вошла еще сонная Анна.

— Все-таки ты умеешь держать тряпку в руках, — заметила она и подошла к кровати, глядя на Самсонову. — Знаешь, после твоего Весериуса меня кое-что мучает.

— Что, Ань? — огарки свечей я убрал в пустой ящик шкафа.

— Выходит, свиток над телом Анджея я читала не так. Как же жаль! Я не знала, что требовалось капать кровь на сам папирус! Многое неправильно произносила при чтении. Свиток, которым я пыталась воскресить брата не сгорел, как этот, а значит, заклинание не сработало. Понимаешь, Саш… Ведь получается, я могла вернуть брата, но сделала все неправильно! Вот, что особо горько: могла, но не сделала! — сказала она и закрыла глаза.

— Только не надо себя в этом обвинять. Откуда тебе было знать, как надо, и сделала все, что могла. Ты совершенно чиста перед Анджеем, — ответил, положив на стол стопку книг.

— И этот свиток, кстати, — она указала на пол возле тумбочки, где еще виднелись серые останки папируса, — был тот же самый, которым я пыталась вернуть Анджея. Мне сказали, он самый сильный. Остался еще один, но к нему меньше доверия. Обещай мне…

— Что? — поскольку не имелось веника и совка, я убрал горстку пепла мокрым полотенцем.

— Что если меня убьют, ты воспользуешься оставшимся свитком, чтобы дать баронессе Ольховской еще один шанс, — сказала Анна, отходя от кровати. — Нет, я не боюсь смерти — не думай. Но я не против пожить еще и свести счеты с теми, кто сводил их со мной. Я так же обещаю потратить второй свиток на тебя, если в этом когда-то будет необходимость. Храни тебя Владычица огненной пустыни, чтобы этого не случилось.

— Обещаю. Но такого с тобой не должно случится, моя дорогая. Я этого просто не допущу, — ответил я, сам понимая, насколько сейчас пусты мои заверения. Ведь Лариса лежала в двух шахах от меня мертвой — увы, с ней допустил.

Полиция приехала в тот момент, когда Анна грела завтрак. Я увидел в окно, как напротив дома Липниных остановился длинный фургон с гербом на темно-синем боку. Из него выскочил шустренький урядник в фуражке и с саблей на боку, за ним еще два чина помельче, и уже потом важно вышел следственный составитель, прижимая к мундиру тертую папку.

— Встречай гостей. Завтрак отменяется, — констатировала Ольховская, быстрым шагом выходя из кухни.

Я встал, подошел к окну. Видел в него, как подъехала повозка Сбруева — Марфа Егоровна сидела в ней.

Понимая, что меня ждут, я нехотя направился ко входной двери.

— Младший следственный составитель, Иван Семенович Вальцов, — представился полицейский, когда я появился на пороге. — Вы, надо понимать, тот самый Рублев — хозяин этого места? — он коротко глянул на меня, на выбитое окно и поднял голову, выискивая что-то в окнах второго этажа.

— Он самый. Рублев Александр Васильевич. Прошу, — я шире открыл дверь и отступил в коридор, приглашая в дом не очень желанных гостей.

Младший следственный составитель, хоть значился по чину младшим, внешне таковым не казался: мужичку явно перевалило за сорок. Даже седина глубоко хватила его вихры, прикрытые форменной фуражкой. Когда он вошел и увидел на лестнице тело, разорванное в области груди и живота, то слегка обалдел. Полагаю, следственный составитель был в таких делах человеком тертым, как и его потрепанная папка, но здесь он на несколько секунд стушевался. Бросил быстрый взгляд на меня, затем снова на тело, горестно вздохнул и снял фуражку, чтобы промокнуть лоб.

— Отчего его так? — спросил он, выпустив воздух раздутыми ноздрями.

Я уже думал, что по состоянию тела ублюдка в жилетке мне предстоят самые сложные объяснения. И не соврешь здесь никак. Имелась идейка, сказать, мол нес тот в руке гранату или какую-то алхимическую хрень, которая громко бабахнула, но ясно, что цепные будут рыть глубже, стараться понять, что и как. Искать осколки гранаты или следы «алхимической хрени», и вскоре выяснится, что я нагло вру. Можно было еще сослаться на Самсонову, но я не хотел пачкать Ларису никаким враньем, да и не поверили бы они, что юная магесса, учившаяся на начальных курсах университета смогла бы так.

— Магия, — нехотя сказал я, спиной чувствуя дыхание Ольховской. — Эти негодяи ворвались в мой дом, видимо, рассчитывая на легкую прогулку. Оружия у меня при себе не было, пришлось защищаться как умею. Я немного маг — вот ударил, пожалуй, излишне сильно.

— Говорите, немного маг⁈ — переспросил стоявший справа урядник. — В жизни подобного, Иван Васильевич, не видал! Там, где Супрыкин огнем и молниями налетчиков покарал, все как-то выглядело потише. Вы же помните то дело? Но Супрыкин-то был в сильном гневе, и он аж архимаг с тремя грамотами! Тут такое, понимаете…

— Помолчи, Федотов, — прервал его следственный составитель. — Вы пока беритесь замеры делать под план происшествия. И где этот Алудинов? Сюда его, пусть магический фон замеряет. Зорькин пусть предварительно опросит соседей. А вы, Рублев… — открыв папку, он перевернул несколько листов, — вроде как магом у нас не значитесь. Совсем не значитесь. В карточке ни одного таланта не отмечено. Отчего это вы вдруг маг? Или здесь был кто-то еще? — он покосился на меня. Прежде чем я успел сказать про Самсонову, продолжил: — Нужно мне, чтобы вы все с самого начала рассказали. Пока без протокола, но для моего ясного понимания. Где мы можем спокойно побеседовать?

Только я открыл было рот, чтобы пригласить следственного составителя в столовую, как снова влез тот же шустрый и шумный урядник:

— Так это же сам Крендель! Ах, ты!.. Иван Васильевич, смотрите — это же Крендель! — воскликнул он, разглядев лучше морду у разорванного трупа и многозначительно указывая на нее Вальцову.

— Займись своим делом, Федотов! — хмурясь произнес Вальцов и, оторвав взгляд от бумаг в папке, посмотрел на меня: — Ну, так где?

— Пройдемте в столовую, — предложил я и обратился к Марфе, стоявшей у порога вместе с опешившим Сбруевым. — Марфа Егоровна, ступайте на кухню. Кофе нам сделайте и что-то простенькое на завтрак.

Вальцев мучил меня больше часа. Ольховская, все время находившаяся рядом, за это время успела трижды попить кофе — видно беспокоилась, отходила к окну, курила. В конце долгих разъяснений, я подписал протокол опроса. Анна тоже ответила на несколько довольно каверзных вопросов следственного составителя, черкнула что-то в его бумагах, и мы вышли из столовой. Как раз в это время выносили тело Самсоновой. Увы, не ожила Чайка — не помогла ей никакая магия. Я с минуту не мог сдвинутся с места: смотрел в след квартету грубоватых мужиков, несших носилки с черным пологом.

* * *

— Давай, рассказывай, с-сука! Все рассказывай! — Упырь едва сдержался, чтобы не пнуть Крапуля по переломанным ребрам.

Хотя Фелик наложил Крапулю повязку, для обезболивания намазал какой-то гадостью, единственный выживший из визитеров к Рублеву постанывал от боли. Не помогла и микстура с маковым молочком. Правда Крапулю позволили выпить ее только полрюмочки, опасаясь, что тот начнет нести бред. Уж бред он несет часто даже без всяких на то оснований.

— Я же все сказал! Все как было! Маг он! Ебну*ый маг! — жалобно простонал Крапуль и пустил слезу. — Сразу ударил так, что Кренделя в клочья! Меня кишками его измазало! Бля буду! Мы оглохли, Вань, и ослепли! Что против него наши пистолетики, если он — ходячая пушка⁈ Чтобы такого взять, тоже маги нужны! Архимаги нужны!

— Чего же Вац не сказал, что он маг? Некрасиво это. Ай, как некрасиво! — Шомпол покачал головой, глаза его стали маленькими и злыми. Он и прежде недолюбливал поляков. Если подобные вопросы решал не Упырь, а он, то не стал бы вести дела с варшавской шоблой.

— И я за это! — снова взвыл Крапуль. — Надо же было предупреждать! Чего поляки-ублюдки не предупредили⁈ Подстава получается! На верную смерть нас отравили! И там же магесса была! Ведь о ней никто ни слова не сказал! Выскочила, как ведьма! Злая, бляд*на! Как начала дуть ледяным ветром! Всех морозить! Холод, Вань, ты не представляешь, какой сумасшедший холод! У меня говно в животе замерзло! Палец к курку, бля, примерз! Но я изо всех гребаных сил выстелил! Я прямо на нее попер и выстрелил! Первой же пулей уложил эту бляд*ну!

— Магесса, бля! Магесса! — зло выдохнул Упырь, произнося это слово будто ругательство. Он все еще сжимал кулаки и не в силах унять бесево, которое его обуяло после такого позора со столь важным заказом. Заказом, который решал многое! Прежде всего возможность закрыть долг перед исправником с департамента. Ладно эти тупые дурачки-лапотники вроде Дубины, того же Крапуля, который всегда укуренный и мерещится ему всякие несуществующие ужасы, но как мог так сглупить Крендель⁈

— Теперь все понял? — спросил Упырь потрясенного Шомпола. — Вот с такими идиотами приходится работать! Ни на что не способны! Хуже кабацких шлюх! Потолкуй с ним еще, может что полезное вспомнит, — бросил он Шомполу, с презрением глянул, как Крапуль корчится на диване, и вышел.

Кажется, подъехал Малевич — в окно донеслось ворчание подкатившего домкана. Объяснения предстояли неприятные. Впрочем, дело вовсе не в недовольстве Ко́зи — на возмущения сто раз насрать. А вот что денег он не заплатит — это уже неприятность, поскольку перед Иваницким долг висел точно нож гильотины. И после случившегося вряд ли барон Карпин возьмет в уральское дело. Да, х*й с ним, с бароном и его уральскими прелестями — тут вопрос с исправником Иваницким встал совсем остро, ведь Федор Спиридонович долг не простит: ему вынь и положь! Да без задержки! А не положишь, так все прежде замятые дела достанет и даст им ход. А там каторга до конца дней обеспечена! Сука! Сука! Очень рассчитывал Упырь на приличный доход от простенького с вида дела, а оно прогорело! И, пожалуй, тут уже не до милых объяснений с поляками, остается на них буром переть.

Хрустнув костяшками пальцев, Упырь двинулся навстречу к гостям. Встреча предстояла явно не добрая.

— Как же так вышло, Вань⁈ — начал с порога Малевич. — Это всего лишь какой-то Рублик! Один никчемный молокосос против твоих матерых волков! Они же!..

— Заткнись! — хрипло оборвал его Упырь. — Этот молокосос, я слышал, тебя перед твоими же опустил у дверей вашей сранной лаборатории. Которая, кстати, недавно горела. Да? Еще этот молокосос у ваших пистолетик прихватил в качестве трофея. И ты, с-сука, не сказал, что он маг! Ты не сказал, что там при Рублике будет еще магесса! Из-за тебя, бля, завалили Кренделя! На куски его, с-сука, порвало! Магией порвало. Сечешь, к чему я? А Крендель был лучшим! И это все из-за тебя, Козя, и из-за тебя, Вац! — скрюченный палец упыря и его гневный взгляд с Малевича потянулся к Борецкому. — Деньги за это дело, чтобы были! Все до копеечки! Не наша вина в этом провале, а ваша! Вы предоставили неверные сведенья по заказу! Из-за этого погибли мои люди! Из-за этого теперь мне снова надо ублажать денежкой Иваницкого! Так вот, дайте мне теперь эти денежки! В совершенно полной сумме и с премией!

— Деньги⁈ Ты свихнулся⁈ — Малевич опешил. Чего-чего, а такого поворота в разговоре с Упырем он не ожидал. Крайне хренового поворота! Да как он смеет теперь требовать деньги⁈ Ведь за такой провал Карпин не даст не копейки! Барон теперь вообще не пожелает иметь с ними дело!

— Он не был магом, — хмуро сказал Борецкий. — Здесь, что-то не так. Ты успокойся, Вань. Ну не был он магом! Спрашивали его всяких знакомых, курв из извоза и соседа. Мы пасли его несколько дней. Какой из него нахрен маг?

— А чем он Кренделя порвал? Пальцем⁈ Крендель один против четверых выходил и клал всех как детей! Вы не предоставили достоверные сведения! На этом все! Жду с деньгами не позже, чем к пятнице — оплата по полной! Тогда разговор продолжим! А сейчас проваливайте! — Упырь указал на дверь. Злости в нем было столько, что едва сдерживал себя, чтобы не врезать наглому поляку.

— Ну как знаешь. Если тебе нормальные клиенты не нужны, сами вопрос решим, — не дожидаясь слов Малевича, Борецкий повернулся к двери.

И у одного, и у другого в голове вертелись такие хреновые мысли, что враз словами не выразишь. С чем теперь идти к Карпину? Барон будет ой как недоволен, и чтобы этого не случилось требовалось как-то решать этот вопрос. Решать самим, по-умному и без Упыря.

— А насчет денег… — Борецкий вдруг обернулся. — Это ты к самому барону обратись, мы же тут только посредники. Его заказ до тебя донесли. Выполнил ты его или нет — это обсуди с Евгением Филимоновичем, пусть он тебе все… до копеечки, — съязвил поляк и несильно хлопнул дверью.

— И схожу… — замешкавшись, ответил Упырь. — Очень даже схожу. Затем и к вам, блядям, загляну. Мне тут уже любезничать ни к чему!

* * *

Ларису Самсонову привезли домой лишь после полудня. Ее хотели оставить на сутки в лаборатории телесных экспертиз, но Алевтина Григорьевна негромко, но очень грозно сказала старшему надзирателю, что превратит в пепел их заведение вместе с полицейским участком. Причем слова мастер-магессы прозвучали столь весомо, что у старшего надзирателя не возникло ни капли сомнения, что эта очень суровая женщина на такое способна.

К тому моменту, как подъехал длинный красный домкан с телом Ларисы, для покойницы в ее комнате приготовили ложе, украсили его множеством цветов, зажгли большие свечи. Семен Емельянович неподвижно сидел в кресле в самом углу, желтый лицом, неподвижный, словно сам перестал быть живым.

— Кто такой Рублев? — спросила его Алефтина Григорьевна.

Самсонов будто не слышал жену, все так же смотрел немигающим взглядом на мертвую дочь.

— Она спуталась с ним, пока я была в отъезде! Почему ты об этом не знал⁈ — сердито вопросила Алефтина Григорьевна.

— Уйди, — шевельнул губами он. — Тут дело в тебе. Если бы ты не мучила Ларочку своими бессердечными порядками, ей бы и голову не пришло бежать из дому! Все из-за тебя, дрянь! Ты убила нашу дочь! — процедил он, крепко зажмурившись, скрипнув зубами. — После похорон подам на развод.

— На развод? Ты же сдохнешь без меня, — Алефтина Самсонова как-то очень опасно улыбнулась. Этак улыбка рядом с телом Ларисы и нежными цветами, окружавшими дочь, казалось дикой, нечеловеческой.

— Уйди! — едва ли не взвыл Семен Емельянович.

Бросив на мужа полный ненависти взгляд, мастер-магесса вышла. Самсонов же сидел все так же неподвижно, глядя куда-то сквозь мертвую дочь, потом тяжко вздохнул и позвал:

— Ахмет!

Пару минут слушал тишину и позвал снова погромче, после чего послышались шаги, дверь приоткрылась, появился черкес.

— Водки подай, — повелел Самсонов.

— Анисовой или лимонной? — уточнил слуга. — И что на закуску, барин?

— Простой, петровской. На закуску хлеб посоли. Больше ничего, — отозвался купец.

Водку Ахмет подал быстро. Придвинул табурет, поставил поднос с рюмкой и графином, тарелку с подсушенным ржаным хлебом. Взмахом руки отослав слугу, Самсонов налил себе горькой сам. Налил полную рюмку, так, чтобы через край. Дрожащей рукой поднес питье к губам и опрокинул в рот. Громко проглотил, занюхал хлебом.

Пил Самсонов, пока не кончился графин. Пил и вспоминал Ларису, когда та была еще девчонкой. В те времена и Алевтина кажется не была такой дрянью, виделась ему вполне милой, даже во многом доброй женой. Хотя графин был немалым, и горькая в нем долго не кончалась, купец осилил его, пустив несколько раз слезу, съев весь хлеб, даже собрав крошки. Осушив последнюю рюмку, Семен Емельянович стукнул ей о поднос и хотел было позвать Ахмета, но спохватился, что слишком шумит. Разве можно так при мертвой дочери?

Он снова повернул к ней голову, глядя на милое белое личико — сейчас его сбоку освещало заходящее солнце, волосы Ларисы светились точно золотые. В этот момент Самсонову показалось, будто веки дочери дрогнули. Можно было бы счесть это за пустое виденье, но слишком явно оно привиделось. Купец даже замер и придержал дыхание. Потянулся к графину, забыв, что тот пуст. Едва пальцы Самсонова коснулись ребристого стекла, веки мертвой доченьки снова дрогнули.

— Силы Небесные! — прошептал Семен Емельянович, едва ворочая сухим языком. Важного купца первой гильдии объял трепет. Такой, которого не ведал он никогда прежде. Где-то в животе зачался холодный страх: уж слишком, слишком явно дрогнули ресницы юной магессы, лежавшей на ложе среди цветов. Можно такое списать на выпитый графин водки, однако сильно пьяным Семен Емельянович себя не считал, а после этих видений и вовсе будто протрезвел.

— Ахмет… — тихо позвал он. Настолько тихо, что слуга никак не мог услышать. — Ахмет! — сказал, чуть громче. — Ахм — е–ет!

Лариса слышала голос отца. Он казался глухим и далеким, в то же время будто звучал где — то рядом. Глаза открывать не хотелось. Не хотелось шевелиться. И даже быть здесь не хотелось. Магесса чувствовала тяжелый, неприятный холод, которого еще недавно не было. А вот что было?

Она никак не могла вспомнить, что было. Воспоминания казались такими же зыбкими и невесомыми, какими бывают сны, которые не удалось удержать в памяти сразу после пробуждения. Кажется, магесса снова видела то жуткое существо, встававшее из саркофага в темной крипте. Да, да — его она точно видела. Еще иероглифы на стенах, в конце длинного коридора огонь. Он качался над осветительной чашей, и черные тени ползли по стенам точно змеи. Все это Чайка видела прежде в хрустальной сфере, и вот опять, но уже без всякой сферы, то ли наяву, то ли в странном сне. А что было раньше?

Изо всех сил магесса попыталась вспомнить, что было раньше. И ей это удалось. Она вспомнила, что нашла Талиара. Вспомнила, как на радостях набросилась на него, целовала, в то время как на нее сердито смотрела какая-то молодая женщина. И Талиар! Святые угодники! Он же оказался вовсе не Талиаром, а просто Сашей Рублевым. А настоящий Талиар… Ее возлюбленный истинный Талиар Сан Эллур… Ему грозила опасность от могущественной хетайлы и его нужно было спасать! Она с Сашей призывала хетайлу, чтобы потребовать у той не трогать ее магистра, но вместо хетайлы на ее призыв явились люди с пистолетами. Они говорили почему-то про кошку. Затем начали стрелять… Они убили ее — Ларису!