Неладное Станислав Георгиевич почуял от того, что зеленые глаза ведьмы смотрели на него с той скрытой издевкой, которая вполне могла предвещать нечто не слишком приятное. Не слишком приятное лично для него. Примерно так на него смотрела Элиза Варлэ, когда как-то вечером он говорил с ней о любви — их любви — а утром следующего дня она стояла у его порога с чемоданом и со словами: «Доброе утро, дорогой! Я к тебе! Навсегда!» В то пасмурное утро Тихомиров воспринял эти слова так же болезненно, как если бы ему прищемили яйца, с той лишь разницей, что боль от слов Элизы была душевной.

— А что там будет? — настороженно спросил Стас, странный огонек в глазах его излюбленной ведьмы — Аксиньи, не давал покоя Тихомирову.

— Там будет весело! — отозвалась вместо Акси Белла. Как и остальные ведьмы, Белла в этот вечер была голой. В свете луны ее тело поблескивало синеватым отблеском. Он исходил от особой мази, которую втирали ведьмы друг другу.

Стас тоже втирал им эту волшебную мазь, с вожделением поглаживая тело сначала Аксиньи, затем Нэнси, доверившейся его бесстыжим ласкам. Ведь втирая эту мазь, Стас особо много внимания уделял грудям ведьмочек и сокровенным щелям этих божественных созданий, расположенным между ножек. От этих магических втираний Акси, кажется, кончила.

— Мы для этого собирали особые травы в Южном лесу! — добавила Даша, ударив оловянным черпачком о край котелка. — Собирали шесть дней! Варили зелье и делали мазь Элхарт, чтобы праздник состоялся! Ты должен быть с нами! Ты тоже должен лететь!

— Ты не посмеешь оставить нас! — ноготки Венди вцепились в плечо режиссера. — Иначе что ты принесешь в свой мир, в свой театр, если не познаешь все прелести Блудной Ночи⁈

— Пей! — Анэта поднесла Станиславу Георгиевичу чашу с пузырившимся зельем.

— Он должен сначала раздеться, — напомнила Лейла. Она выглядела намного старше других: казалось, ей никак не меньше пятидесяти: заметные морщинки на лице, черные с сединой волосы, толстый зад и отвисшая грудь. Хотя истинный возраст ведьмы сложно определить: ей могло исполниться как лет 50, так и 150 — в эти вопросы мужчине лучше не лезть, потому как ведьмы очень не любят, когда такого касается кто-то посторонний.

— Конечно, раздеть! — подхватила Даша и первой принялась стягивать тунику с Тихомирова.

— Осторожней! Осторожней, мои любимые принцессы! Умоляю, осторожней! Это же туника Нерона! Вы порвете императорское одеяние! — причитал он, поглядывая, как безбожно, жестоко ведьмы топчутся по его тоге — она тоже была подарена ему Ириэль.

Однако нагие чертовки его не слушали, скоро с него содрали даже римские сандалии. Повалили режиссера в траву и начали втирать в его беспомощное тело мазь Элхарт. То ли от действия этой мази, то ли от вида голых девушек и прикосновений их рук, член Станислава Георгиевича снова встал колом. Это случилось не первый десяток раз за сегодняшний день.

— Теперь пей! — повелела Лейла, поднося ко рту его чашу с пузырившейся жидкостью. От нее воняло хуже, чем из выгребной ямы.

— Пей! — подтвердила Даша. Ладошка ее до боли сжала член режиссера.

— Но здесь же мухоморы! — Тихомиров видел, как из бросали в котелок. — Девочки, я отравлюсь! Ядовитые грибы мне нельзя!

— Можно! — глаза Аксиньи оказались рядом с его глазами, и Тихомирову в очередной раз почудилось, что у его возлюбленной ведьмы зрачки вертикальные, как у кошки.

Чаша с зельем ткнулась в его губы.

— Пей! — одновременно произнесли Лейла и Даша. Голоса ведьм стали сердитыми, и Стас послушно открыл рот.

— Пей, иначе отвалится твой член! — злобно произнесла Венди.

— Да, да!.. Уже пью… Я не умру? — с надежной и страданием он глянул на Аксинью. Первый глоток мерзкой жидкости покатился по пищеводу в желудок, обжигая его, скручивая, словно тряпку.

Вместо ответа Аксинья заставила Станислава Георгиевича еще раз глотнуть из чаши. После третьего глотка Тихомиров понял: скорее всего он не умрет. Мир перед его глазами преобразился: как-то разом повеселел, расцвел необычно яркими красками, будто его раскрасила переполненная вдохновеньем художница.

— Исусе! Святые угодники! — выдохнул он, глядя перед собой во все глаза, распахнутые так широко, что казалось зрачки вот-вот выпрыгнут наружу. — Да это же «Буйная роща»! — режиссеру подумалось, что именно так выглядели декорации к спектаклю «Буйная роща», нарисованные Ольховской. Только сейчас перед ним были не декорации, а вполне себе живой мир! Мир, полный прекрасных цветов, волшебства и женщин! Чтобы еще вернее убедиться в реальности этого мира, Тихомиров ущипнул стоявшую рядом Беллу. Ведьма взвизгнула и под хохот подруг наградила его пощечиной.

Переполненный вдохновением Стас глотнул из чащи еще раз и еще. Цветы вокруг стали крупнее и ярче, звезды над головой ближе. Даже лицо такой немолодой дамы, как Лейла, приобрело невероятно привлекательный вид. «Я в нее могу влюбиться!» — подумал Тихомиров. От этой неожиданной мысли по его телу разлилась странная сладость.

— Я люблю тебя, моя старушка! — воскликнул Стас и набросился на ведьму с поцелуями.

Ее подруги залились смехом. Кто-то зачерпнул из котелка остаток варева. Венди сделала несколько глотков из оловянного черпака.

Стасу померещилось, будто кто-то сказал: «По коням! По коням, подруги! Пора!»

Нэнси первая опустила голый зад на табурет, что стоял возле большого дубового стола. Другое сидение заняла Белла. Ее лицо и волосы в свете костра казались медно-красными. И тут для Тихомирова стряслось неожиданное: табурет вместе с Нэнси подпрыгнул, завис на несколько секунд над поляной, затем полетел над лесом в сторону гор. Следом за Нэнси над поляной поднялась Белла, и другие ведьмы быстро оседлали табуреты и полетели куда-то на восток.

— Акси! Акси, а как же я! — причитал Тихомиров, подняв руки к уносящейся в ночь Аксинье.

— Лети за ними, — вдруг раздался из темноты очень знакомый голос.

Тот голос, который Станислав Георгиевич предпочел бы слышать как можно чаще. Тихомиров был готов даже слышать только его и не слышать других, но увы, Ириэль не баловала режиссера своим присутствием. За все время пребывания во владениях хетайлы, он видел ее лишь дважды, если не считать нескольких мимолетных появлений.

— Моя богиня! — Тихомиров был готов упасть на колени.

— Лети за ними! — настояла Владычица Тени. — Разве ты не хотел приобщиться к ритуалам ведьм? Лети! — она указала на лавку, стоявшую возле колоды. Лавку старую, шаткую, с подгнившими ножками.

— Но моя богиня! Я же!.. — Тихомиров, полностью раздетый, но от зелья ведьм не ведавший ни капли смущения, сделал шаг к Ириэль.

— Не надо ко мне приближаться! — хетайла с усмешкой глянула на его вздернутый член. — Ты пугаешь меня, Стас, своим видом! Лети! Поспеши, потом твоих подруг будет трудно найти! Садись на лавку, я помогу.

Тихомиров сел. Ириэль подошла сзади и слегка шлепнула его по плечу. Неожиданно лавка под Стасом понеслась по поляне. Точно ретивый жеребец, встала на дыбы и оторвалась от земли.

Даже зелье ведьм не приглушило страх в Тихомирове, когда он поднялся в воздух. Под ногами были уже верхушки деревьев. Звезды стали еще ближе, а в легкие врывался черный ночной воздух.

Диким волшебством лавка уносила Стаса за ведьмами, куда-то в сторону гор. Выпучив глаза, он заорал то ли от ужаса, то ли от восторга.

* * *

Голос баронессы казался чужим. Из него напрочь исчез тот шелковистый шелест — мне он был особо приятен. Взамен появились звуки, похожие на скрежет камней. Может, дело не в голосе, но в звучании неведомых слов, которые она произносила. Произносила иногда с запинками, делая длинные паузы, водя пальцем по иероглифам, не всегда различимым на древнем папирусе.

Когда баронесса замолчала и свободной рукой подала условный знак, я рассек ладонь ножом, протянул ее к личику Ларисы. Первые ярко красные капли упали на лоб магессы и глаза. Затем я постарался так, чтобы больше крови смочило ее губы и затекало в рот. Жутковатый ритуал. Явно, не божественный. Черная магия или какая-то подобная хрень. Я даже почувствовал, как в солнечном сплетении — том самом месте, где обычно начинал вихрь силы при активации спелла — что-то сворачивается в темный комок. Не знаю, насколько Анна компетентна в таких вопросах, но я бы предпочел, чтобы сейчас рядом с нами был мудозвон и распиз*яй Весериус. При всей вопиющей несерьезности магистра, в подобных вопросах я доверял ему несоизмеримо больше.

Ольховская тронула меня за плечо — я перестал лить кровь на мертвую магессу. Анна продолжила чтение, и пламя, срывавшееся со свечей, затрепетало, затрещало. Быть может, в необычном поведении огненных языков виновата магия или так повлиял сквозняк из приоткрытого окна.

Я ждал, глядя на личико Самсоновой, красное от крови; глядя на ее губы, блестевшие от этой мистической жидкости, что течет в наших венах; смотрел и вспоминал, что Чайка в своих фантазиях мечтала стать вампиром. Печальные и темные мечты девочки, слишком заблудившейся в этой жизни.

— Все… — тихо сказала баронесса.

— Должна ожить сразу или как? — спросил я после минуты молчания, не отводя взгляда от магессы.

Я ждал, надеялся, что на ее лице дрогнет хоть какая-то мышца или Самсонова шевельнет рукой. Ожидать подобного в мире, откуда я родом, стало бы крайней глупостью, но здесь возможны всякие чудеса, и я начинаю принимать их как должное. Увы, пока желаемых чудес не происходило.

— Ты неправильно читала свиток, — раздался голос из темного конца комнаты.

Анна вздрогнула.

— Весер! — я резко повернулся, чуть не сбил с ног баронессу. — Немедленно помогай нам!

— Как это вышло уже не спрашиваю, — призрак подлетел ко мне, мрачный и при этом какой-то слишком прозрачный — обычно он выглядел плотнее. — Разверни свиток на столе и держи края — я посмотрю, что это за писанина, — сказал он, обращаясь к баронессе.

— Это на древнеегипетском, — отозвалась Ольховская, нисколько не смущаясь появления Весериуса и подходя к столу.

— Я знаю три разных древнеегипетских наречия, хотя их на самом деле намного больше. В магии часто произношение слов имеет большое значение. Имеет значение даже интонация, — магистр согнулся, нависая над папирусом. Несколько минут молчал, изучая его. Затем, обернувшись ко мне, сказал: — Готовься снова пролить кровь. Попробуем еще раз. Твоя кровь должна быть не только на Чайке, но и на свитке. Здесь! — полупрозрачным пальцем маг указал на чашу и Анубиса, изображенных в самом низу, там, где край папируса рассыпался.

— Только это нужно делать скорее! — поторопила баронесса. — Я слышала, что может сработать не позже, чем через три часа. Позже душу вернуть нельзя.

— Вопрос очень спорный, — не согласился Весериус. — Душа душе рознь. Здесь проблема несколько в ином — в процессах, происходящих в мертвом теле.

— Рублев и так потерял много крови. Я дам, — решила Ольховская, потянувшись к ножу.

— Аня, не будем спорить. Кровь будет моя, — решил я, приготовившись сделать еще один порез. — Ты держи свиток, чтобы Весериусу было удобно читать.

Магистр читал как-то иначе. С иным акцентом, что ли. Его голос был едва отличим от шепота, взамен я слышал его речь ментально. Ко второй трети свитка Весериус прервал чтение и подал мне знак, как бы рассекая свою левую ладонь ребром правой. Я сдернул повязку с порезанной руки, сделал еще один надрез и начал орошать кровью лицо мертвой магессы. Весер не объяснил, как это следует делать. Возможно, здесь каждая мелочь имела значение, но спрашивать его я не посмел, опасаясь прервать ритуал — просто повторил все то, что делал, когда папирус читала Ольховская.

Призрак молча и хмуро наблюдал за мной, затем махнул рукой и продолжил озвучивать пиктограммы древних египтян. В конце он жестом подозвал меня и указал на изображение черной чаши рядом с фигуркой Анубиса. Прямо на чашу я уронил несколько капель крови. Как только упала пятая капля, к моему изумлению, папирус начал меняться. Сначала от нарисованного сосуда поползла чернота. Выглядело это так, словно изображение ритуального сосуда бесформенно расширялось, или будто свиток начал поедать невидимый огонь. Меньше чем за минуту папирус почернел весь, края его осыпались рыхлым пеплом. Дыма не было, но при этом в воздухе стоял неприятный запах гари и тлена.

— Это черная магия, мои друзья. Штука скверная и опасная. Похоже, свиток написан слугами Анубиса или жрицами тайного культа Херет-Кау, — сказал Весериус.

Мне показалось, что призрак тоже принюхивается.

— Получилось? — дрогнувшим голосом спросила баронесса, глядя на магистра.

— То, что свиток сгорел, говорит лишь о том, заклинание прочитано правильно. Но будет ли ожидаемый результат, я не могу знать, милейшая, — отозвался магистр, поднялся выше и подлетел к Чайке.

Я же, после прочтения папируса магистром, не отрывал взгляда от Ларисы. Я с трепетом ждал, когда египетская магия — черная она или серая — проявит силу. Увы, пока не происходило никаких видимых изменений.

— Весер, ты говорил, что в мертвое тело возвращаться неприятно, а через некоторое время и вовсе невозможно, — вспомнил я. — Не слишком ли много прошло? Уже часа три. Может, она не хочет возвращаться? Может, не слышит? Что вообще может быть не так?

— Да, прошло уже много, — отозвался призрак. — Слышит она или нет — здесь дело в другом. Эту магию я не знаю. Говорю же, она исходит от слуг Анубиса или Херет-Кау. Их знания доступны лишь узкому кругу посвященных, и времени разобраться с текстом у меня не было. Был лишь выбор, рискнуть или оставить все как есть. В таких случаях я всегда выбираю риск. Сейчас одно могу сказать точно: Ларисы здесь нет, — магистр приподнял руки и зачем-то начал водить ими вправо-влево. — Увы, увы… нет моей девочки. И есть опасения, что заклинание может притянуть кого-то другого. Может, сущность из свиты Анубиса. Это опасная игра. Но все мы приняли эти риски. Так же?

Ольховская кивнула, поглядывая на мертвую магессу.

— Как мы определим, если в тело войдет что-то потустороннее и что тогда делать? — предостережение мага мне не понравилось. Очень не понравилось! Мне вполне хватило хрени с визитом людишек Упыря. Еще не хватало здесь каких-то темных сущностей в теле Ларисы.

— Пока ничего не сделаешь. Извини, мой друг, я не мог прийти раньше. И как же я виноват перед Чайкой! Я очень виноват! — призрак опустился перед ней на колени. — Почему я не нашел ее раньше! Ведь мог выбрать время! Игра в Жизнь… Она часто приводит к Смерти. Иногда смерти не твоей, а дорогого тебе человека. Можете оставить меня с ней наедине? Минут на десять-двадцать, — попросил он.

Поведением Весера я был удивлен. В нем и капли не осталось от прежней веселой беззаботности. Повлияла ли на него так смерть Чайки или встреча с Ириэль — если она уже была — я пока не знал. Мы с Анной вышли, спустились в столовую.

— Как тебе мой друг? — спросил я, прерывая молчание.

Может вопрос неуместный, но хотелось поговорить о чем-то хоть немного отвлеченном, не связанном с произошедшим в этот вечер.

— Не знаю, — она пожала плечами, усаживаясь на диване. — Наверное, он очень опытный маг. Если ты так быстро научился от него магии, то без сомнений опытный. Даже великий. Но то, что ты рассказывал о нем, делает его слишком странным. Будто в нем сразу живет и умудренный жизнью магистр, и мальчишка, этой жизни совсем не знающий. Сделай, кофе. И лучше выключи свет. Свечи зажги, задерни шторы. У твоего дома могут появиться люди Упыря, а мы тут расселись напротив окна на виду.

Что эта братва может пожаловать по горячим следам, я понимал и без слов баронессы. Учитывая случившееся, мы вообще вели себя слишком беспечно. И причина более чем очевидная: мысли были заняты смертью Чайки и попыткой вернуть ее с того света. Теперь сказанное Весериусом лишь добавило крайне хреновых мыслей и опасений.

— Давай на кухне похозяйничаешь ты? Я пока закрою окно, разожгу свечи. Ань, если честно, пользоваться плитой не умею, — признал я.

— Аппельсин, ты меня не перестаешь удивлять. Конечно, у тебя есть служанка, такие мелочи, как веник с тряпкой и плита, тебе не нужны. И поскольку у твоей служанки выходной, прислуживать тебе должна баронесса Ольховская. Ладно, я не привередливая, выдай мне что ли передник, — она встала.

— Ань, я тебя люблю, — я обнял ее.

— Ты меня просто хочешь дрыгнуть. Не дурочка, понимаю, — она закрыла глаза, позволяя себя целовать, и признала: — И я не против этого. Только не сегодня. Слишком много потрясений. Не хочу смешивать то приятное, что может быть между нами, с тем, что произошло. Это как краски… Если их бездумно и без души класть на палитру, цвет выйдет неприятный.

— Еще больше люблю за эти слова, — признал я, и это было от души и вполне осознанно. На моей палитре сейчас лежали честные краски, хотя художница считает меня лжецом. Она будто даже привыкла к моему вранью, которое случает не так часто, как ей кажется.

Анна появилась из кухни, неумело неся поднос. На нем пускали пар две чашечки ароматного кофе. Рядом на тарелке лежали оладьи, розовые сверху от варенья. Сделать оладьи так быстро Ольховская никак не могла, наверное, разогрела те, что приготовила утром Марфа Егоровна.

— Прошу, пан Аппельсин, — ставя подношение на стол, баронесса даже коленочки согнула точно служанка.

— И почему не берешь роли в Савойском? А то играли бы с тобой в одном спектакле, — пошутил я, решив немного развеять гнетущее настроение.

— Мы и так играем в одном спектакле, — она присела рядом. — Выспаться сегодня нам не судьба. С утра нужно ехать в полицию. А лучше это сделать прямо сейчас. Я бы советовала тебе обратиться к графу Старовойтову. После того, что случилось, тебе не повредит высокородный покровитель.

— Да, Ань. Я уже об этом думал, — глоток кофе — напитка неуместного ночь, будто немного прояснил мои мысли. Их набежало много, и не так просто разом разложить все по полочкам.

— Еще лучше, если ты сможешь поговорить с Ириэль, при условии, что она не бросится тебя душить. Как заявила Ириэль, она легко решает любые вопросы с полицией. К тому же… — услышав звуки за окном, похожие на скрип остановившейся недалеко повозки, баронесса положила на стол револьвер и лишь потом взялась за чашечку кофе, — учитывая то, что мы собираемся сделать, в скором будущем у нас могут возникнуть серьезные трения с полицией.

Я кивнул. Здесь Анна была права. Разборки с Малевичем, тем более месть Упырю — деяния серьезные, и скорее всего очень громкие. Вряд ли после них не последует полицейского разбирательства. И в этом вопросе мне бы очень не хотелось, чтобы хоть как-то был замешан граф Старовойтов. Лучше, если о наших замыслах, как и об их последствиях, он не будет ничего знать. Пока я над этим размышлял, пережевывая разогретый оладушек, появился Весериус. Возник как всегда беззвучно. Единственное, что его отличало его явление от прошлых, это полное отсутствие улыбки на лице.

— Как она? — сразу спросил я, словно речь шла не о мертвом человеке, но о пока еще живом.

— Все так же. Ничего не изменилось. Ни ее души, ни каких-либо посторонних в доступном мне пространстве. Только это пока еще ничего не значит, — магистр завис над стулом, словно собирался сесть на него.

— Весер, ты поможешь нам отомстить за Чайку? — спросил я, глотнув кофе.

— Мы справимся сами, — сказала Ольховская. — Но если к такому делу приложит свою прозрачную руку призрак, то я только за. Тогда наша месть может выйти более эффектной и зловещей.

— Как я понял, убийцы Чайки уже мертвы. Здесь была душа одного из них. Я сделал так, что он будет в мучениях много дней. Да, с местью я помогу. Обязательно помогу, — заверил магистр. — Мы это обговорим позже, но не ранее, чем следующим вечером — пока у меня есть кое-какие неотложные дела. Расскажи, как все это получилось, — попросил он меня.

Я рассказал. В подробностях. Второй раз пересказывая то, что уже говорил Ольховской. И о том, как Самсонова бежала из дома, как искала его, и как на нее напали возле Боровицкого — все это рассказал, отчего Весериус приуныл вовсе.

Он покинул нас под утро, пообещав поговорить с Ириэль. От хетайлы нам-то нужно было лишь одно: чтобы она своими хитростями решила вопрос с полицией. С гребаной полицией, которая, наверное, одинакова во всех мирах: не появляется, когда очень нужна; и настойчиво сует нос, когда отчаявшиеся люди решают вопросы справедливости и правосудия собственными силами.

Мы с Анной уснули в гостевой комнате на старой кровати. Гостевая давно уже не использовалась по назначению и была полна всяким хламом. Однако, чистоту Марфа Егоровна здесь поддерживала. Уснули почти сразу, обнявшись, и было это совсем по-дружески, потому что об иных отношения в эту ночь не могло быть и речи.

Проснулся я от крика Булговой. Еще бы: зашла Марфа Егоровна, а на нижних ступенях лестницы труп, почти разорванный пополам, его обгорелые потроха темнеют на прожженном коврике. Перила внизу в щепы, выше еще один труп. И к столовой просто так не пройдешь: придется переступать через лужицу крови, что вытекла из приунывшего мудозвона — его застрелила Ольховская.

Анна тоже проснулась от ее крика, привстала, непонимающе глядя на меня.

— Ты спи, — шепнул я ей и поцеловал в щеку. — Это Марфа. Пойду объясню ей, что к чему.

Я проворно вскочил с кровати и поспешил вниз. Спешил от понимания, что если Булгова подумает, что и я в числе этих жмуриков, то ее точно хватит инфаркт. Она на самом деле переживала за меня, как мать. Уж я знал, что в этом не было ни капли фальши. Еще издали я подал голос:

— Марфа Егоровна! Марфа Егоровна! Вы там без паники! Все относительно хорошо!

Булгову я застал, сидевшей на табурете у входной двери. Причем сидела она как-то странно: лишь одной половинкой своего крупного зада. Такое ощущение, что она опускалась на табуретку экстренно и немного промазала. Лицо ее накрыла мертвенная бледность, зрачки разрослись до невероятных размеров.

— Видите, как хорошо, что я вас заставил ночевать не в этом доме. Ведь все могло быть намного хуже, — сказал я, подходя к ней.

— Саш… — ее рука потянулась ко мне.

Вот это ее обращение «Саш…» для меня стало крупной неожиданностью, ведь совершенно всегда прежде я был для нее или «барин» или «Александр Васильевич». Я сжал ее протянутую ладонь, чувствуя, что она неожиданно холодна.

— Все хо-ро-шо! — как можно более внятно произнес я, не отпуская руки служанки и понимая, как насколько безбожно я сейчас вру. Ну какой нах*й «все хорошо», если мертва Чайка⁈ Если в доме четыре трупа, лужи крови, куски человеческого тела, выбито окно и еще всякое разное⁈ Какой нах*й «все хорошо», если неизвестно, что нас ждет дальше⁈ А дальше явно, что-то будет хотя бы потому, что я не оставлю случившееся как оно есть. Я не из тех людей, которые легко прощают.

— Марфа Егоровна, я попрошу вас, сходите сейчас в полицию… Где тут у нас поближе… Куда вам удобнее… — память прежнего Рублева отказывала мне в подсказке, где здесь ближайший полицейский участок. — Пусть придут, засвидетельствуют нападение на дом.

— Да, барин. Сейчас же пойду. Сейчас… — она встала, затем закрыла лицо руками и завыла, как-то совсем по-бабьи.

Я молча ждал, когда она придет в чувство.

— Сейчас пойду! Все, все, иду! — запричитала она, всхлипывая.

— Может, Ильич поможет с этим… с полицией. Посмотрите его на Лужковке, — посоветовал я. — Будет лучше, если вы с ним.

— Хорошо, с ним, — она закивала, нервно растирая слезы по лицу.

— И вот еще. Девушка, что приходила ко мне вчера. Которая якобы беременна. Ее убили. В полиции скажите, ее фамилия Самсонова. Лариса Самсонова, — добавил я, зная, что ее ищут родители и представляя, с каким ужасом они встретят эту весть. О том, кем я стану для них, даже думать не хотелось.

Впрочем, зря я сейчас выдал про Ларису. Снова накатила глупая надежда: а вдруг египетский свиток сработал, и к Чайке вернулась жизнь. Нет, наверное, это невозможно, но все же, а вдруг⁈

Я проводил Булгову за дверь. Даже постоял немного на пороге, глядя как она медленно, несвойственной ей походкой удаляется в сторону Старосельской.

И потом поспешил в дом, в свою комнату. Разумеется, мне не терпелось проверить состояние магессы. Ну мало ли… Ведь свиток читал сам Весериус. А он — теперь признаю — великий маг! И проклятый папирус превратился в пепел — значит, Весер сделал все правильно. Может, требовалось всего лишь время, чтобы оно вступило в силу.