— Она умерла, — тихо констатировала Ольховская и уронила руку Чайки. Костяшки пальцев магессы стукнули о пол.

Я молчал. Горько было. Сначала мне показалось, что она дышит, но нет — ошибся.

— Сожалею. Очень, очень сожалею, — добавила Анна, подняв ко мне взгляд. — Не знаю, любил ты ее или нет, но она мать твоего ребенка и это особенно печально.

Я по-прежнему молчал, не находя слов для выражения всего того, что сейчас мучило меня. В первые мгновения не находя слов для возражений, будто Лариса — мать моего ребенка, ведь баронесса так на самом деле считала. Сейчас я даже не видел смысла что-то возражать на этот счет. Я только наклонился, чтобы еще раз увидеть лицо магессы, пока его не слишком изменила смерть. Самсонова на редкость красивая девочка, от этого ее вдвойне жаль. Увы, не уберег. И что теперь скажет Весериус? Нет, я не могу быть в ответе за нее, тем более при таких безумных обстоятельствах, но на душе острыми коготками скребли кошки, и витала мучительная мысль, что все могло быть иначе.

Внизу под лестницей жалобно простонал Крапуль — таким прозвищем оставшийся в живых негодяй назвался сам. Руки и ноги его я прихватил крепким жгутом, отложив серьезный разговор на потом.

— Как это у вас вышло? — после минутного молчания спросила баронесса.

— Я же сказал: не смог ее остановить. Выскочила со свой дурной инициативой и дурной магией! Дура, бля*ь — выскочила! — я стиснул зубы, не понимая, зачем Анна снова спрашивает о том, как все это произошло. Ведь рассказал же!

— Я о другом. О ребенке… — пояснила Ольховская, вставая с корточек. — Ей лет восемнадцать, наверное, или еще меньше. Много красится, чтобы выглядеть взрослее. У меня в лицее подруга такая была. И ты прав — дура. Только от этого ее еще больше жалко.

— Отнесу ее в свою комнату, — решил я, подавшись вперед и поморщившись от боли в животе — она снова чувствовалась острее и глубже. Странно, но крови не было — сорочка в том месте наощупь оставалась влажной лишь от моего пота, хотя еще имелись какие-то липкие выделения — на них я пока не обращал внимания.

Не знаю, как здесь работает полиция. Возможно, мне не следовало трогать Самсонову. Быть может, потом на меня насядут проблемы, что я посмел перенести тело с места происшествия, но мне было насрать на полицию, имперское следствие и все возможные претензии от них.

Бережно я поднял Чайку, удивляясь, что она такая легкая — в самом деле птичка. Понес по коридору к распахнутой двери. Голова ее свесилась набок, струйка крови стекла с лица и несколько капель упали на мои брюки. Чайка пахла вовсе не морем, а цветочными духами.

Да, Ольховской следовало что-то пояснить. Насчет этой хреновой беременности. Этот вопрос как бы стоял остро. Не знаю, какие теперь отношения у меня сложатся с баронессой, но очень не хотелось, чтобы она думала обо мне, как о негодяе, который трахает юных девиц и потом забывает о них.

— О ребенке так, Ань… — начал я, входя в комнату, едва не споткнувшись в полумраке о завернувшийся коврик. — Включи свет — там, справа. Даже если она на самом деле была беремена, то ребенок не мой. Вернее, не совсем мой.

— Как не совсем твой? Естэс хоры умыслово? — баронесса повернула рычажок выключателя.

Свет селенитовых кристаллов в хрустальном обрамлении показался необычно ярким, и в нем бледно-голубые глаза Ольховской смотрели на меня с изумлением.

— А так. Я же говорил тебе про Весериуса. Он был в моем теле и познакомился с ней как раз в тот день, когда я призраком залетал к тебе и меня погрызла Сехмет. Весер провел с ней вечер, — начал разъяснять я. — Судя по рассказу, очень веселый вечер. Секс у него с ней был, но с его слов, он в магессу не… как это по приличному говорится… В общем, не кончил. Потому как им всю эту любовную прелесть обломали приятели Ларисы. Весеру даже морду набили — то есть мне. Потом он их наказал магией. Вот и все, если кратко. Не думаю, что Весер соврал. Ему врать нет смысла. Но если он на самом деле в нее кончил, то ребенок лишь относительно мой. А если маг не соврал, то ребенка вообще нет — он только в фантазиях Ларисы. Вот такая путаница и ситуативные сложности.

— Ничего себе водевиль! Такого даже в нашем театре представить нельзя! — Анна отступила, пропуская меня в обход расставленных на полу свечей и листков с магическими знаками.

— А она… — продолжил я, укладывая Самсонову на свою кровать. Да, постель испачкается кровью — и хрен с ней. — Она в Весериуса на самом деле влюбилась. Причем по самую макушку. Я это только сегодня понял из ее рассказа, изначального отношения ко мне. С ней, Ань, произошла жуткая история. Эта девочка из богатой семьи. Папаша ее какой-то видный купец, мать тоже не из простых, преподает магию в университете. При этом Лариса сбежала из дома ради чертова Весера. Искала его, как могла, наняла детективов, и очень многое пережила за эти дни. Ее избили возле Боровицких, изнасиловали в темном переулке, ограбили, чудом не убили. Она в этом горе с ума сходила в желании найти человека, которого любит. Искала, искала и вот нашла, но не того! Это просто пиз*ец! Бедная девочка, ты даже не представляешь, что было на ее лице, когда она узнала, что я вовсе не ее Талиар! Для нее это был очередной жестокий удар судьбы.

— Я представляю! Боги! — за моей спиной сдавленно произнесла Анна.

— Через какие испытания она прошла, чтобы разыскать того, кого она принимала за Талиара — так представился Весериус! Жестоко разочароваться и после всего этого вот так жестоко и глупо погибнуть! — добавил я. — И сейчас совсем не важно, был ли у нее ребенок или нет, и от кого он, если был.

— Прости, Аппельсин… — я почувствовал руки Ольховской. Нежные и в тоже время сильные, они обняли меня, баронесса прижалась ко мне сзади. — Я сейчас заплачу! Я не имею права плакать! Мне Анджей запрещал. Я сама себе запретила! Но я иногда не могу быть послушной, — она шмыгнула носом, ее лицо прижалось к моей спине.

Мы так стояли с минуту. Молча, неподвижно. Я смотрел на мертвую Чайку и чувствовал, как руки Ольховской обнимают меня с истинно душевным теплом. Не знаю, куда смотрела Анна, что чувствовала, но сердечко ее билось часто.

— Ань, ладошку чуть выше… — попросил я, ощутив, что ее пальцы близки к тому месту, куда попала пуля.

— Почему? — не поняла она.

В эти минуты, да и весь сегодняшний вечер мы как-то не всегда понимали друг друга. Что она имела в виду под «почему»? Почему все вышло так несправедливо? Почему на долю Чайки выпала такая судьба? Или почему там нельзя держать руку?

— Там у меня, наверное, рана. Пуля попала, — ответил я, придерживая ее ладонь.

— Пуля? Естэс хоры умыслово⁈ — встрепенувшись, снова повторила Ольховская. — Что там у тебя⁈

Я повернулся и начал расстегивать сорочку. Пальцы баронессы поспешили помочь.

— Как это может быть пулей? — Анна с изумлением смотрела на лиловый, почти черный синяк на моем животе.

Тут ее губы вздрогнули, ротик приоткрылся и издал сдавленный звук: «Оо!». Тонкий палец Ольховской указал на едва заметный кружок в центре синяка. Похоже он и был той самой пулей. Все-таки сработала моя «Камнекожа»! Отлично сработала! Сейчас появился тот самый нечастый случай, когда я должен благодарить Весериуса: защитная магия магистра на самом деле оказалась на удивление эффективной.

— Наверное, рикошет, — осторожно предположила Анна.

— Нужно водкой обработать, — сказал я, решив не объяснять ей про «Камнекожу», а то еще снова обвинит меня во лжи.

— Какой водкой! Тебе нужно арроис, красный лед или сперид хелд! Есть в аптечке? — глаза баронессы стали строгими.

— Может и сперид х… — я не знал, что это за хрень, и не стал уточнять. Из-за Чайки на душе творилось такое говно, что лишняя порция боли станет попросту незаметной. Вцепился ногтями в металлический цилиндрик и выдернул его из себя, лишь прорычав и сделав звериную морду.

— Аппельсин… Как ты похож на моего брата! Анджей сам вынимал из себя арбалетный болт! Только ты, к счастью, жив! И тебя, — ее ладонь нежно погладили мою грудь, — не берут ни пули, ни смертельные пальцы хетайлы. Где у тебя аптечка? Посмотрю, что есть.

— Внизу, в столовой. Там, где свет горел, — ответил я, совсем не возражая против лечебных процедур ее руками. Ради такого мог бы пулю принять еще. Только без глубокого проникновения.

— Это внизу от лестницы налево? — уточнила Анна.

— Да. Сама не сможешь найти. Пойдемте, ваша милость, — я подумал, что ситуация в этот вечер не та, в которой можно позволить даме без опаски ходить по незнакомому ей дому. Ведь помимо трех трупов внизу лежал еще связанный Крапуль. Хоть я затянул надежные узлы, мало ли. Вдруг, он такой ловкач, что смог освободиться. И фургон, который дожидался этих выбляд*ков, успел уехать раньше, чем я выбежал из дома. Кучер явно их человек и вполне мог поехать за подмогой. Да, теперь у меня имелся трофейный пистолетик марки «Добрыня». Однако теперь, какое бы оружие ни имелось в арсенале, следовало быть настороже.

Кстати, Анна знала одного из убитых. Того, которого я снес ударом магии. Якобы его называли Кренделем и слыл он человеком очень опасным, профессионально промышлял убийствами и прочими мерзкими делишками. Работал Крендель вовсе не на Малевича, а на некого Упыря. Однако моя голова в этот вечер была занята другими мыслями, и я не старался поместить в нее взаимосвязь всех этих упырей, кренделей и прочих малевичей.

— Саш… — Ольховская назвала меня по имени, когда мы спускались по лестнице как раз мимо разорванного тела Кренделя. — Скажи правду, тебе Чайка очень дорога?

Сложный вопрос. Охренеть, какой сложный. Я даже не знал, как на него ответить быстро и честно. И нечестно тоже не знал.

— Я вижу ее первый раз и знаю лишь один вечер. Хотя где-то там, — я приложил руку к голой груди. — Есть что-то такое… Остаточное. Наверное, это память тела. Память, которую оставил во мне Весериус. Да, Лариса мне дорога. Дорога, Ань, — неожиданно для самого себя решил я. — За этот короткий вечер как-то зацепила, стала близка. Не подумай, речь не о том, будто она меня зацепила как женщина. Зацепила, как человек, прошедший через большие страдания в поисках своего возлюбленного.

— Меня это тоже зацепило, — признала Ольховская — некоторые словечки она переняла от меня. — Представляешь, ее история, рассказанная тобой всего в несколько слов, вызвала слезы. Я очень редко плачу. Почти никогда, а тут… — сойдя с последней ступени, Анна вдруг выхватила шпагу и подскочила к стонущему Крапулю. — Еще раз спрашиваю, кто в нее стрелял⁈ Отвечай, быдлячий выродок! — острие Яна Леи вспороло его сюртук и неглубоко порезало бок мерзавца.

Он заверещал, словно из него жилы вытягивали:

— Не я, ваша милость! Всеми богами клянусь! Не я! Дубина, наверное! Он ближе всех был!

— Есть один способ. Только не знаю, насколько он верный, — сказала баронесса, отходя от Крапуля.

Я потерял ход ее мысли, не понимал, куда она сейчас клонит. Ведь пару минут назад говорили о том, насколько мне дорога Чайка.

— Я все думаю про эту девочку, — пояснила Ольховская, идя за мной к столовой. — В общем, у меня в сундучке хранятся свитки. Древние магические свитки. Анджей считал, будто они древнее первых пирамид. Несколько свитков его, и несколько моих — купила их за очень большие деньги в Варшаве, когда деньги у меня еще были. Два свитка из тех будто способны воскресить мертвого, если прошло не слишком много времени после смерти. Попробуем?

— Ну… Попробуем, — я остановился. Не то, чтобы я верил в подобные чудеса, но в этом мире начинаешь верить во всякое невозможное. И почему бы не попробовать⁈ — Только сундучок твой где? — спросил я, пропуская ее в столовую. — Ты же без него как бы приехала.

— На Павелецкой. Поступим так, — баронесса легко коснулась моего живота. — Рану сейчас намажу, если есть что-то подходящее. Еще повязку нужно наложить. И сразу побегу искать повозку. Ближе вашей Лужковки, наверное, экипажа не найду?

— Ближе не найдешь. Только поедем вместе. Тебя одну в ночь не отпущу! — решительно отверг я.

— Пан маг, ты не можешь бросить свой дом с выбитым окном, связанным негодяем и мертво спящей Чайкой! — не согласилась Ольховская. — Спасибо, конечно, за заботу, но я не боюсь ночи. Более того, я люблю ночь, и в моей сумочке револьвер, шпага демоницы на портупее.

— Пани художница, в этом доме нет ничего особо ценного, чтобы опасаться воров. Ничего ценного, кроме Чайки, разумеется. Но она спит мертвым сном, — я повторил слова художницы — уж слишком не хотелось считать Ларису потерянной навсегда. — Не будем спорить — поедем вместе. Тем более, ты сама сказала, что в записке было предостережение, что убить хотят тебя. И тебя могут караулить друге мерзавцы от Малевича или Упыря. Или еще кого-то. Поедем вместе! — настоял я, открывая ящичек, в котором Марфа держала вскую лечебную хрень.

Ольховская, как в недавнем прошлом алхимик, мигом перебрала склянки и тюбики, что-то отложила, приготовила бинты. Кстати, ранка после извлечения пули начала неприятно кровить. И чем дальше, тем больше.

На Павелецкую мы смотались часа за два с небольшим, и то благодаря тому, что я за пару червонцев уговорил водителя домкана свозить нас туда и обратно. Цена грабительская, но я был готов заплатить любые деньги. Все-таки от того, как быстро мы вернемся со сказочными свитками художницы, зависело, удастся ли вернуть Чайку к жизни или нет. Анна не знала, какой срок допустим от момента смерти и до начала ритуала с темной египетской магией. Брат ее якобы говорил что-то про три часа, но все это неточно. Факт в том, что похожий свиток не смог вернуть к жизни самого Анджея. Прада, Анна узнала о его смерти лишь через четыре часа и еще долго добиралась в предместье Варшавы, нещадно гоня свою любимую лошадь. Все это Ольховская рассказала мне по пути в Зеленопрудный.

У дома баронессы обошлось без приключений: ни одна мразь Анну там не поджидала, и, как сообщил консьерж, больше визитеров по ее душу не было. А вот у меня дома к нашему возвращению образовалась неприятная неожиданность. Крапуль, хитрый мерзавец, сбежал. Как он смог избавиться от веревок, я понял позже, проследив его кровавый след в сторону столовой. Каким-то образом он дополз до другого ублюдка, застреленного Анной в финале нашего сражения. У того имелся нож. Этим ножом Крапуль умудрился разрезать веревки.

Да, это мой косяк. Нужно было предусмотреть подобное: хотя бы привязать пленника к перилам у лестницы. Ведь к нему было очень много вопросов. Вопросов важных, быть может, даже судьбоносных для меня и баронессы Ольховской. Но хрен с ним. Сбежал, так сбежал. Уверен, еще свидимся, и эта встреча станет ему не в радость, как и Упырю, и всей их сволочной банде. Мы с Анной много говорили об этом во время спешной поездки на Павелецкую. Обсуждали произошедшее, строили предположения, и твердо решили, что ответный визит вежливости следует организовать обязательно и в ближайшее время.

Кстати, хотя я с Крапулем не успел толком поговорить, кое-что интересное выяснилось. Оказывается, к налету на мой дом каким-то боком причастен сам барон Карпин. Это вообще-то странно. Причем здесь Карпин, если изначально угроза исходила от Малевича и некого Борецкого? Ну да ладно, сейчас это не имело важного значения — сейчас и я, и Анна думали о том, может ли древний свиток каким-то образом воскресить мертвую магессу. Еще я думал о Весериусе. Мысленно я несколько раз призывал магистра. Ведь должен был появиться в понедельник! Должен! А часы в моей комнате, когда мы вернулись, показывали без десяти час скверной ночи вторника.

Самсонова лежала на моей кровати, будто в самом деле спала. Только личико ее стало бледнее, и засохшая кровь на щеке говорили о том, что магесса вовсе не спит.

— Что нужно для ритуала? — я бросил взгляд на потухшие свечи на полу и листы бумаги со знаками.

— Только свечи и кровь, — ответила баронесса. — И прочитать правильно свиток. Текст на древнеегипетском. Это сложно, но я должна прочесть. Раньше изучала книги с их алхимическими рецептами эпохи Среднего царства. И читала уже такой свиток… Читала над телом Анджея. Тогда, увы, не вышло. Прошло слишком много времени… — она закрыла глаза, поджала губы и горестно качнула головой. — Хотя, знаешь… — Анна вздохнула. — В те минуты мне казалось, что душа Анджея рядом. Казалось, мечется вокруг меня, кричит! Казалось, он гладит мои волосы и требует, чтобы я не плакала! Мне же нельзя плакать! Во мне, как и в нем, дух воина! Дух непобедимого воина, основавшего наш род! Но я плакала!

Из закрытых глаз Ольховской потекли слезы. Она шмыгнула носом и сердито сказала:

— Ставь свечи! Надо скорее! Нет, стой, ты не знаешь как. Давай пять книг из своего шкафа — они будут подставками для свечей, чтобы они не упали на постель. Кровь лучше использовать твою — я буду занята чтением свитка. Будешь капать ей прямо на лицо. Особенно на глаза и губы. Рот ее надо приоткрыть. Кровь должна попасть ей на язык и во внутрь. Кровь — это жизнь. Не важно, чья. Давай скорее!

Я поспешил за книгами к шкафу.

Снова свечи и кровь! Мне подумалось, что эти чертовы магические ритуалы все одинаковы, и все требуют свечи и кровь. Ладно, и в том, и в другом недостатка нет. Вопрос лишь в том, будет ли какой-то толк от грязно-желтого свитка, который уже многие сотни лет рассыпается на кусочки.

Следуя указаниям Ольховской, я разложил книги и установил на них свечи. Зажег их и приготовил нож, который должен пустить мою кровь — уж для такого дела не жалко. И еще раз мысленно призвал Весериуса. Даже ментально проорал этот призыв.

Анна развернула свиток и несколько минут молчала, вглядываясь в иероглифы, беззвучно шевеля губами.

Затем начала читать.