— А тот, который в Париж подался с вашими бумагами, он же может продолжить разработку портального устройства без вас? — спросил я, все еще прижимая пальцем листок со схемами Рюмина. Из его рассказа про принципы работы их лабораторной установки я ничего не понял, а вот суть его истории схватил сразу. Потому что похожих историй и в моем родном мире хватало. Они меня всегда возмущали, даже бесили. Оказалось, что разработка Николая Рюмина противоречит теории какого-то важного мудака из Департамента Механо-магических исследований.

Выходило так, что если устройство Рюмина-Кузьмина будет работать, то теория, которую разрабатывал кто-то архиважный из высоких научных кругов последние десять лет, окажется неверна. Проще говоря, работа моего нового знакомого могла подтвердить, что в Департаменте Механо-магических исследований, как и в Академии Прикладной Магии, бал правят конченые мудаки, и эти мудаки тратят огромные казенные деньги на всякую ненужную хрень. Как и следовало ожидать, сволота в верхах подсуетилась, спасая свои задницы: лабораторию, где работал Николай, мигом закрыли. Всех сподвижников Николая Васильевича Рюмина обвинили в ереси и нецелевой трате средств. Много было шума, скандалов, на Колю едва не завели уголовное дело.

При этом устройство, созданное Николаем и его другом, реально работало. Только об этом никто из важных людей знать ничего не хотел. Рюмин попытался достучаться до Гаврилова, того, который огромный промышленник, затем еще до каких-то важных людей, но достучался лишь до того, что его жестоко избили и пообещали убить. Как я понимал, Коля не сдался, и было в его планах обратиться еще к кому-то власть имущему, однако, прежде чем это сделать, начал попивать от отчаянья темными вечерами, потом и вовсе упал в запой.

— В Париже он, гнида-Маган, ничего не продолжит, — уверенно произнес Рюмин, отвечая на мой вопрос об их беглом товарище. — Потому как Леха расчеты сжег. Вот так: взял папку, вытряхнул из нее листы и подпалил прямо на рабочем столе лабораторного образца. Сука, мне так больно было! Я на него орать начал, даже в драку полез. Потом только понял, что он был прав — так лучше для всех. Лучше, потому все расчеты у меня здесь! — Рюмин скривился и указал на свой пошедший глубокими морщинами лоб. — И установку мы тоже уничтожили следом за расчетами. Разобрали по винтикам. Кристаллы и электрику отдали Ерофееву. Когда пришли проверяющие из департамента, у нас стоял только малый ранполь старого образца.

Он приложился к стопке, с жадностью закусил, подбирая с тарелки остатки картошки и продолжил:

— Насчет того, что помню все, эт я загнул. Там много сложного, в голове такое не унесешь, но помню многое. Я для чего к Гаврилову бегал — думал продолжить при нем. У него же лаборатории серьезные и оборудование любое. Но меня его инженеры назвали шарлатаном, выгнали. Если бы теперь был смысл, то смог бы все написать заново. Мне даже… — Рюмин замолчал, несколько секунд дико и пьяно глядя на меня, и произнес потом неуверенным шепотом: — Раз как-то напился, и мне привиделось, как нашу с Лехой идею можно развить. Уменьшить энергетические затраты в разы. Эти мысли были не пьяные. Просто так пришли, как откровение свыше! Я же не идиот, чтобы не понимать в вопросах подпитки эфирных течений, что бред, а что нет! Вот так, Саня!

Он снова ткнул вилкой в тарелку, накалывая последний кусочек картошки, и сказал:

— А Джафаров!.. Сука, бл*дина продажная! Укатил к французам с первыми наработками! Пользы от тех бумаг много не будет, потому как мы три года шли ложным путем. Только в марте двести тридцать второго я начал понимать, в чем наши ошибки. Маган до этого сам не дойдет — тупой он и гнида. С первого дня подбивал меня с Лехой податься к французам. Мол, у него там связи в их Луврийской академии. Я ему в морду дал за такое предложение. Клянусь, бл*ь! Хоть он и здоровее меня, я ему дал!

Выпил я немного: всего сто грамм гадкого полугара, поэтому мысли мои оставались совершенно трезвыми, разве были теперь немного теплее, чем прежде. И мне подумалось, что эта дыра, где собирается всякая пьянь, не такое уж плохое место. А еще, что благодаря Ириэль я нашел не только возможное направление приложения своих сил, но человека, который может стать мне другом. К Рюмину я начал испытывать симпатию с первых минут. Хоть он и сломался на крутом вираже судьбы, но во многом его мысли и жизненные принципы походили на мои. А раз так, то найдем общий язык. Я сам сейчас в глубокой денежной заднице, но я из нее вылезу — это без всяких сомнений! И Колю вытяну! Если будет бухать, встряхну его, дам ему в морду! Я заставлю его стать прежним Николаем Рюминым!

— Слышь, — я прищурился, глядя на него и выдал мудрость, которая мне никак не принадлежит. Ее говорил мой тренер, и я много раз убеждался, что в ней много правды: — Запомни, Коль: то что нас не убивает, делает нас сильнее. Подумай над этим. И может не так плохо, что гребаный департамент закрыл вашу лабораторию. Я очень постараюсь, чтобы ты свою работу продолжил. А еще мы вместе постараемся, чтобы ее плоды не попали в нечистые руки.

— Не убивает… Ведь я почти помер. Был близок к этому, — он схватился за пустую стопку.

— Эй, Рюмин, ты в рюмку больше не смотри. Ты сейчас жив? Вот и все, что требуется сейчас доказать — на этом точка! Ты жив и будешь жить дальше, получив очень полезный опыт, поняв, кто есть кто, и что в этой жизни почем. А это и есть сила, если такое знание верно использовать. Есть еще одна мудрость. Она проста и звучит так: Знание — Сила, — позволил я вспомнить еще один афоризм из родного мне мира.

— Сварог-Держитель! Да ты мудрец, а не купец! — он рассмеялся. — Обещаю, больше упиваться не буду. Я не пьяница, Сань. Это меня понесло от обиды, бессилия, бессмысленности всего. Только вот что… — он повозил вилкой по тарелке, издавая неприятный скрежет. — Понимаешь, расчеты это одно — я их с Лехой быстро восстановлю. Может, за неделю составим таблицы, пересчитаем все. А вот потом… Потом, чтобы был толк от наших таблиц, потребуется оборудование. Одни только кристаллы ныне стоят огромных денег, да и много всякого надо: и генератор, и элементы электрического управления асинхронными хранами, лампы тирона, преобразователь Кузнецова и много-много чего еще! Денег надо много. Очень много. Это все дороже, чем дом построить. Наверное, как два дома или три, а может пять!

— Понимаю, — я кивнул, на самом деле понимая, что с деньгами у меня, мягко говоря, крайне хреново. А я еще тяну за собой человека, в которого придется вкладывать больше, чем в мой «АпПельсин». Но как там у Ницше? Что нас не убивает, то делает сильнее. Я жив, а значит, разрулим, прорвемся!

— На тебе 3 рубля! — едва сдерживая смех, я выудил из кармана банкноту, многозначительно хрустнул ей и поднес к его непонимающей физиономии. — Это на жратву! Слышишь? На жратву! Не на кристаллический хран с лампами тирона! Смотри, не пробухай! Меня запомнил, где искать? — я повторил ему адрес «Апельсина», поскольку домашний давать пока не имело смысла. — Меня не будет — спросишь Веню Картузова. Это если что-то срочное, а так жди меня — заеду, как только разгребу свое. Все ваши вопросы решим, так, чтобы без французов и пидоров из департамента.

— Кстати, если они — эти, из департамента — просекут, то твоя и моя жизнь станет намного неприятнее. В общем, там люди серьезные и опасные, — заметил Рюмин, и хотя он сейчас упомянул, о возможных угрозах, духом Николай явно воспрял, в глазах его полыхал боевой огонек.

— Мы тоже люди серьезные. И куда более опасные, — ответил я, отодвигая пустую тарелку. — Видишь мою побитую морду? Вот! Чтоб не лезли! — я рассмеялся, следом моя шутка дошла до магического инженера.

Вскоре мы распрощались. Клочок бумаги с его адресом — Знаменская, 256/12 — я убрал в карман с особой аккуратностью. Как-нибудь нагряну в гости, посмотрю, чем Рюмин дышит. Хорошо, хоть этот парень свое скромное жилье не пропил. Единственное, что мне в нем не нравилось, это то, что он так быстро сломался, по сути, из-за ерунды. В этом вопросе он мне напоминал прежнего Рублева. А может, для Николая дело разработки портальной установки стало настолько важным, что мне со своей колокольни эту важность никак не понять. Тут каждый сам свой. Это для меня жизнь не закончится, если даже за сгоревшим домом сгорит «АпПельсин», и от меня отвернуться все мои женщины. По большому счету насрать даже на такой темный поворот. Для меня подобное обозначило бы лишь наступление нового жизненного этапа.

Выйдя из харчевни, мы пожали друг другу руки. Рюмин пошел направо к своей Знаменской, что было неблизко, где-то там, в районе старых домов у въезда в Дмитровку. Я же направился к Савойской площади, где должен встретиться со Сбруевым, как только он выполнит все капризы госпожи Самгиной.

Часы на башне показывали 15:45, и Ольховскую забирать было еще рановато. Имелась мысль попросить у нее ключи и проверить, как там наша вампирша, потому как мысли о ней меня беспокоили едва ли не так часто, как сгоревший дом, но я решил обойтись без метаний. Как только появился Ильич, направился по своим неотложным делам: заехал в купеческую гильдию, чтобы запросить копию грамоты и разрешительных документов на торговлю. Может не совсем своевременно, но поскольку в гильдию уже заехал, решил подать прошение на рост купеческого ранга, то есть до купца второй гильдии. Поступить так мне советовала Полина Борисовна, поскольку со становлением «АпПельсина» эта необходимость возникнет, а подобные прошения рассматриваются долго, что может стать серьезным тормозом развития моего бизнеса.

С гильдии заехал в «Южный капитал» насчет акций. Клерк сказал, что первая партия завтра во второй половине дня уже может быть готова. Не то чтоб я с акциями слишком спешил, но они — мои деньги, а такой ерунды как деньги мне сейчас остро не хватало. Если бы получил акции сегодня, то сразу бы устремился к графу Старовойтову. Ведь ему обещал первый пакет. Там вроде кто — то из его друзей тоже собирался купить. Хотя без акций к его сиятельству я все равно поехал. Имелось еще почти час до условленной с Анной встречи, и я подумал, что весть о пожаре на Карьерной до Александра Петровича донесется быстро. Раз так, то с моей стороны было бы правильным самому известить его об этой неприятности. В очередной раз удивить его своей побитой рожей и убедить графа, что в остальном со мной все хорошо, и жизнь вполне себе продолжается. Просто она стала немного веселее, разнообразнее.

* * *

«Мы ушли. Днем люди не спят. Придем не ранее чем после семи. Девочка-вампирша, дожидайся нас и здесь слишком не шали. Не вздумай съесть консьержа или моих соседей. В хранильнике две куриных лапки: одна тебе, одна Сехмет. Если ждать в квартире будет невмоготу. Вот ключи» — Лариса прочла записку еще раз. Слова «девочка-вампирша» едва ли не заставили ее засмеяться.

— Тетенька-художница, ты слишком плохо обо мне думаешь, — прошептала Самсонова подняв с пола ключи. «Никакая я тебе не девочка! Меня любит сам магистр Талиар Сан Эллур! А тебя всего лишь дрыгает Саша Рублев. Хотя… это тоже честь для тебя», — беззвучно продолжила она. При этом так и хотелось добавить: «И вообще, таких шлюх как ты, я ем на ужин». Мысль о том, что полька провела ночь в постели с Рублевым Ларису серьезно злила. Магесса прекрасно понимала, что Саша — это не ее Талиар, но все равно, стоило лишь представить ей, как эта белокурая красотка, польским по-змеиному шипящим акцентом, ласкает то же самое тело, что и она, то в душе вампирши что-то переворачивалось и хотелось клацнуть зубками.

Поднявшись с пола и позвякивая ключиками, Чайка обошла комнату, посмотрела картины, висевшие на стене, бросила взгляд на куски раскрашенного картона и направилась на кухню. Вампирше уже хотелось есть. Не так, чтобы сильно, но все яснее проступало ощущение неприятной пустоты внутри, хотя было еще рано, солнце не зашло. А ротик… он до сих пор помнил вкус крови того негодяя, который выбежал из горящего дома Рублева и посмел стрелять из пистолета в ее мастера. Чайка разорвала клыками шею стрелка, но, к сожалению, так и не успела вкусить в достатке его крови — помешали выбежавшие соседи.

Открыв хранильник, Лариса почти сразу увидела две куриных лапки. Они лежали на тарелке, и хоть как-то разбавляли унылую пустоту продуктового шкафа. «Какая же ты бедная, даже нищая, баронесса!», — подумала Самсонова. Взяла обе лапки, поднесла одну ко рту и долго принюхивалась, все больше понимая, что ее такая еда не привлекает. С гораздо большим удовольствием она бы вонзила зубки в кусок жареной курицы, хотя такое желание могла порождать в ней лишь память из прежней жизни.

Еще миг подумав, вампирша все-таки откусила кусочек сырой курятины, немного пожевала его и, чувствуя малоприятный пресный вкус, выплюнула. Если присолить, то может вышло бы вкуснее. А так… Она направилась в мастерскую Ольховской, где стояла статуя Сехмет, и положила тарелку с лапками перед ней.

— Хочешь, клыкастая? — спросила магесса египтянку. В том, что в статуе прячется древний дух, Самсонова знала. Она чувствовала это сама и то же самое подтвердил ей Весериус.

— Лапки — это слишком скромно и невкусно. Мы с тобой можем сожрать весь этот город! — сказала Лариса, придвигая тарелку к постаменту. — Пойдем со мной на прогулку. Она может выйти очень интересной и сытной. Пойдем?

Сехмет молчала. Она даже не появилась, хотя вампирша почувствовала смутное движение на тонком плане, кощей ощущала интерес древнего духа к собственной персоне.

— Не хочешь. Ладно, мы с тобой еще подружимся. Будешь любить меня больше, чем свою тетеньку — художницу, — Самсонова отвернулась, обходя мольберт и стул с высокой резной спинкой направилась к окну.

Тяжелая штора отрезала свет заходящего солнца, но все равно он падал на пол огненной полосой. Чайка специально стала так, что этот безумно яркий свет касался ее бледной руки. С первой секунды вампирша почувствовала жар на тыльной стороне ладони, запястье и выше. Жар неприятный, проникающий глубоко под кожу, однако выносимый. При необходимости его вполне можно было терпеть, даже как-то с ним жить.

Самсонова читала в одной из книг, будто солнечный свет вызывал у вампиров серьезные ожоги и от него отслаивалась кожа. Скорее всего это был вымысел. Вымысел, как и все книги о вампирах. К примеру, в одной из книг Чайка прочла, будто вампиры не отражаются в зеркалах. Но это же вранье! Себя Лариса видела в зеркале очень хорошо. Даже лучше, чем раньше. Наверное потому, что зрение у нее стало острее и глаза теперь могли разглядеть самые мелкие детали.

Убрав руку с полосы солнечного света, вампирша внимательно оглядела ее и ощупала. Ожогов не было, и кожа не отслоилась. Магесса не чувствовала вообще никаких серьезных изменений, если не считать остаточного жжения, которое становилось тише. А раз так, то можно не ждать наступления сумерек, а выйти, хоть немного прогуляться. Ведь это же так интересно, бродить по Москве, осознавая свою силу и невероятные способности! Чайка подумала, что она просто не сможет усидеть здесь в утомительном ожидании Рублева и польки. Вернее, суки-полячки.

Войдя быстрым шагом в спальню, Чайка распахнула дверки большого гардероба, занимавшего весь простенок. Хозяйничать здесь без самой хозяйки было как бы неприличным, но Лариса полагала, что Ольховская не слишком рассердится. Художница же имеет наглость использовать тело Рублева. Так почему бы ей, Чайке, не воспользоваться вещами Ольховской?

Вампиршу интересовало что-то такое, чем можно прикрыть голову и лицо. Хотя бы темный платок. Когда она открыла следующую дверку и увидела приличную коллекцию шляпок, то обрадовалась безмерно. Выбрала из нескольких черных ту, которая была с густой вуалью, примерила ее возле зеркала и едва не взвизгнула от восторга. На руки вполне можно было надеть длинные бархатные перчатки. И вуаля! Теперь можно идти на прогулку, которая должна закончится сытным вампирским ужином.

Самсонова помнила, что вечером намечался поход к одному из тех негодяев, что причастны к нападению на дом Рублева. Она очень надеялась, что успеет вернуться на Павелецкую к этому времени, а если не успеет, то они должны будут ее подождать. Для верности Лариса подняла с пола кусок картона и написала на нем помадой Ольховской:

«Ждите меня! Иначе я загрызу вас!»

Довольная своей шутливой угрозой, вампирша заперла квартиру и сбежала по ступенькам. Внизу в небольшой будочке, тускло освещенной древними лампами накаливания, сидел старичок-консьерж. Чайка мило улыбнулась ему и сказала:

— Темного вечера, милейший! Не знаю, предупредила ли баронесса Ольховская обо мне. Я пока проживаю в ее квартире. Кстати, когда ее милость вернется, передайте ей, что я отлучилась на ужин и скоро вернусь. Мое имя… — здесь вампирша задумалась. Пожалуй, не стоило называть свое настоящее имя. — Чайка! — сообщила она. — Просто Чайка!

Выйдя на улицу, Самсонова опустила вуаль и направилась к стоянке извоза. По пути она старалась не покидать тени, что оказалось достаточно просто, потому как солнце скрывали высокие дома Павелецкой. Вампирша помнила, что с лошадями у нее могут возникнуть сложности. Так уже было. Первый раз, когда она нанимала повозку, чтобы добраться от своего дома к Рублеву, кони у первой же повозки начали фыркать и дергаться. Капризный извозчик отказался ее везти, и Ларисе пришлось обойти несколько экипажей, стоявших у Курганной площади. И потом, когда она ехала к Ольховской, лошади вели себя нервно. Однако, в последней поездке вампирша приобрела полезный опыт и понимание. Она знала: если как бы закрыться, внутренне сжаться в комочек — такой ментальной практике ее учили в академии — то лошади перестают чувствовать, что с ней что — то не так, и ведут себя вполне смирно.

Денег на проезд у Самсоновой не имелось, не было их и в сумочке Ольховской, которую она прихватила с собой. Но Чайка знала, как решить эту мелочную проблему. Наверное, решить ее было проще, чем решить куда сейчас поехать. С одной стороны правильнее сначала направиться домой и попросить у папы еще немного денег. Сказать ему, что с ней все в порядке, попросить, чтобы отец за нее не беспокоился, даже поцеловать его, а с другой… Какой бы дрянью ни была Ольховская, она права: пора ей, кровавой птице Чайке, научиться самой зарабатывать деньги. Да и голод все сильнее давал о себе знать. Лариса подумала, что папу она не тронет, даже если будет умирать от голода. Маму? Тоже больше не тронет. Они в расчете за все, что было. Но пусть теперь не смеет указывать, как ей жить!

Подходя к стоянке, Самсонова сразу выбрала второй по счету экипаж: ей приглянулся сам извозчик — молодой паренек в темно-зеленой жилетке и его лошади. Лариса опустила вуаль, собралась, плотно закрываясь на тонком плане, как бы внутренне сжимаясь в незаметный комочек. Остановившись рядом с повозкой, мягко сказала:

— Милейший!.. Будьте любезны, отвезите меня к самим «Боровицким Столпам»!

Наверное, она зря так сказала, поскольку возница, потрясенный ее вежливостью и странной речью, поначалу обомлел. Лишь потом нашелся и промямлил:

— Да, конечно, м-м-милейшая госпожа! К «Столпам»! К самим! Это я мигом! Эльза, Анна! Но! — с небывалым вдохновением паренек дернул поводья, едва Чайка впорхнула в его повозку.

Лошади бодро тронули. Так, что Самсонову в первый миг прижало к спинке жестковатого сидения. И как бы все выходило ладно, лошаденки вели себя смирно, цокая копытами по мостовой. Возница по началу молчал, переживая приятнейшее обращение к его персоне божественно красивой дамы в черном. Лишь уже на подъезде к «Боровицким Столпам» он попытался заговорить с Самсоновой.

Она же, мягко положив ему руку на плечо и чуть подавшись вперед, подумала, что у паренька слишком часто пульсирует вена на шее. Это так возбуждало!