Нет, в «Рембрандта» я играть не стал. Моя высокохудожественная задумка — дело тонкое, и ее не стоит делать в спешке, да еще в то неудобное время, когда клонит в сон. Мы с Анной просто уснули. Баронесса, наверное, еще несколько минут мучилась мыслями, кто такой Рембрандт, и что представляют из себя интимные игры с завязанными глазами. А я думал над неожиданным порывом магистра озолотить меня. Не только мысль о сокровищах, но и визит в иной мир — во владения хетайлы Ириэль — представлялся мне чем-то сказочным и очень притягательным. Очень хотелось, чтобы при этом со мной рядом была Ольховская. Мне кажется, Весер хитрил на ее счет, и за его нежеланием видеть там баронессу стояла вовсе не позиция Ириэль. В этих думах тоже незаметно провалился в сон.

Проснулись мы около одиннадцати. В первый миг я не понял, где нахожусь, услышал чье-то милое сопение рядом, почувствовал тепло женского тела. Приоткрыл глаза и тогда вспомнил все. И пожар, лишивший меня дома, и не менее жаркое пламя, вспыхнувшее между мной и Анной. Едва я завозился, проснулась Ольховская. Она повернулась набок, глядя мне в глаза своими очаровательными бледно-голубыми, продалась вперед и прошептала:

— Ап-пельсин… — затем поцеловала меня.

В прошедшую ночь и наступившее утро я обнаружил, что Аня умеет быть нежной. Это свойство пани Ольховской, как-то не вязалось с прежде сложившимся образом — образом дамы вспыльчивой, по малейшему поводу хватающейся за пистолет или шпагу. Для меня ее постельная нежность стала приятным открытием. Все-таки Анну очень непросто понять: всякий раз моя художница разная. Она из тех редких, особенных и драгоценных женщин, которых можно постигать всю жизнь, удивляться, снова постигать, так и не поняв все тайны души.

— Люблю тебя! — прошептал я в ответ.

— Аппельсин, снова ты об этом! Вот не надо — уже говорила на эту тему, — она осторожно погладила мои припухшие губы. — Сейчас я не хочу тебе верить. Я больно переживаю разочарования. Будем считать, что ты меня просто дрыгаешь, и нам двоим нравится это. К тому же, я знаю еще кое-что про тебя.

— Что, Ань? — я прижал ее к себе и поцеловал в шею, как она любила.

— Неважно. Встаем! Мне нужно в театр. Успеть хотя бы до полудня, — она отстранилась. Светлое, неправдоподобно изящное бедро явилось из-под пледа.

— Может, утренний трах? — я задержал ее левой рукой, одновременно сжимая ее грудь правой. Что такое «трах» в моем понимании, Ольховская уже усвоила.

— Нет, ирландец. Много тебе будет. Только кофе, и больше никаких удовольствий, — она выскользнула из-под пледа. — За чашкой кофе расскажешь, кто такой Рембрандт. Хочу знать, в чем суть твоей игры — может, мне понравится. Но сейчас нам нельзя слишком расслабляться: у тебя впереди сложный день. Не забыл, что ты кое-чего лишился? Включая документы, в том числе и на купечество. И у меня день не простой. Ведь я же начала переделывать декорации под этого идиота Лукшина, теперь снова многое менять под Тихомирова. Стас не такой капризный, но тоже, бывает, становится в позу. Ах, да: по твоему «АпПельсину» нужно многое согласовать с Габреляном! Придется ехать к нему.

Брюки я надевать не стал. Только трусы и сорочку, застегнув ее на три пуговицы. Вышел из спальни за баронессой и увидел, что она остановилась у статуи Сехмет. А еще через миг увидел, что прямо на полу лежит Чайка.

— Черт! Что с ней! — я подскочил, опустился на колени. Схватил ее холодную руку. Пульса не было…

Нет, он все-таки был. Вот… один слабый удар. Секунд через тридцать еще.

— Думаю, просто обычный сон — сон вампира. Хотя откуда мне знать. Не беспокойся за нее. Если было с Ларисой было что-то не так, магистр это, наверное, определил, — предположила Ольховская. — Почему она не легла на диване? Может, ее привлекло что-то в статуе. Попрошу Сехмет, чтобы не считала ее чужой и не трогала. За тебя, кстати, уже попросила. Она знает, что ты свой.

Анна, завязав халат, положила обе руки на плечи египтянки и что-то зашептала. Потом мы пошли на кухню. Скоро потянуло ароматом отменного кофе.

— Так что ты такое обо мне знаешь? — спросил я, увиливая от разговора про игру в «Рембрандта» — решил немного подразнить баронессу, как она в свое время дразнила меня «барсучком».

Она молчала.

— Ань, скажи. Игры играми, но, если речь о вопросе серьезном и касающемся меня, я должен об этом знать, — настоял я, поднимая с блюдца парившую чашку.

— Я знаю, что у тебя еще кто-то есть, и я пока с этим мирюсь, но не уверена, что с этим готова мириться и дальше. У Анджея всегда было несколько женщин, они ругались между собой, иногда с ним, чувствуя себе обделенными вниманием или обманутыми. Тогда мне такие отношения казались нормальными. Я даже гордилась, что брат такой притягательный, желанный, окружен женским вниманием. Его очень любили девушки. Я считала, что сильный мужчина может взять столько женщин, сколько в силах удержать. Сам Анджей много раз говорил об этом. И я, поскольку с раннего детства всегда была на его стороне, понимала его даже в этом вопросе. Но сейчас…

— Говори, Ань! — я уже вполне понимал, что она скажет. Разговор неожиданный, и не во всем приятный, хотя то, что Ольховская в этом вопросе занимала позицию куда более удобную и приятную для мужчины, чем для женщины, меня очень удивило. Похоже, ее брат был для нее почти богом.

— Я не хочу так думать, что это нормально. Я имею ввиду, как мой Анджей… В общем… — она вздохнула, будто без желания отпила кофе и отвела взгляд, что-то выискивая глазами на стене за плитой, — мне такое больше не нравится. Хоть ты очень похож на моего брата, меня это задевает. Я же знаю, что с Самгиной у тебя еще не все закончилось. Не понимаю, как ты мог простить ее после ухода к барону. Это же самое злое предательство! Но это ваше дело. Я в него не лезу, и не хочу ничего знать о том, что между вами сейчас. Захочешь рассказать мне, буду рада выслушать, может дам какой-то совет. Нет, так нет. Еще я знаю, о твоих отношениях со служанкой. Той, молодой, что уехала. И кое-что о путешествии в Иванград.

— Все это с подачи Самгиной? — спросил я, особо сожалея, что она упомянула Иванград. — Ань, у меня нет прежних отношений с Настей, что бы она тебе ни говорила. Ты не думала, что во всем этом правда может быть не такой, как преподнесла Настя?

— Думала. Ирландец, расслабься. Я же тебя ни в чем не обвиняю. Ты очень похож на моего брата, — повторила она. — Не внешне, конечно, а тем, что в тебе очень много мужчины — тех качеств, которые я ценю и люблю. Ты не понимаешь, что это для меня значит. Я рада, что ты появился в моей жизни. Может, боги со мной сыграли такую шутку, может демоны. Кто бы ни был — я благодарна им. И я понимаю, что мы с тобой можем заиграться, а потом мне будет больно. Но я уже решила для себя, что готова принять эту боль. Только не предавай меня хотя бы как друг.

— Ань, обещаю! — я даже вскочил с места. — Как друг, я тебя точно не предам! Клянусь перед всеми богами! А в остальном постараюсь сделать так, чтобы… — я не знал, как и что ей сейчас сказать. В голове сразу всплыла тетушка Поля, отношения с которой должны остаться тайной для всех. Знала ли Ольховская о ней, упомянув Иванград. Еще Самгина, которую я хотел попробовать хотя бы раз. Ириэль… ну это что-то запредельное. Просто мечты, которые во мне всячески провоцирует Весериус. В общем, в голове была несусветная путаница, и я не знал, что сказать баронессе. Вдавил из себя: — Очень постараюсь чтобы тебе было хорошо со мной. Ты для меня самая-самая.

— Не ври. Вот не надо этого! Есть вопросы, в которых ты надежен, и я верю тебе, как себе. Но есть иные вопросы, в которых я тебе не верю. Я тебе уже не раз говорила, что происходит у нас в Савойском. У того же Тихомирова или Ильина не менее трех-четырех любовниц. У их любовниц есть любовники. Все это в постоянных скандалах, ненормальных страстях, интригах. Такова театральная жизнь. Я привыкла к этому. Но не смей думать, что я такое приемлю, тем более, будто я во всем этом могу участвовать, — Ольховская погрозила мне пальцем, словно заподозрила меня в порочных мыслях на ее счет.

Несмотря на то, что вопрос, поднятый Анной о моих связях с другими дамами, в первые минуты очень напряг, итог его стал как бы вполне удовлетворительным. Ольховскую с ее завихрениями не всегда можно понять, но из того, что я усвоил сейчас, она оставляла мне немало свободы. Она вообще будто не считала, что случившееся между нами ночью чем-то обязывает меня по отношению к ней. То ли так на нее повлиял в прошлом брат, то ли разгульная театральная жизнь — это не столь важно.

После затянувшегося и почти пустого для желудка завтрака Анна написала записку для Ларисы. Крупными красными буквами на куске черного картона — у Ольховской иной раз очень хорошо с чувством юмора. Написала так: «Мы ушли. Днем люди не спят. Придем не ранее чем после семи. Девочка-вампирша, дожидайся нас и здесь слишком не шали. Не вздумай съесть консьержа или моих соседей. В хранильнике две куриных лапки: одна тебе, одна Сехмет. Если ждать в квартире будет невмоготу. Вот ключи». Художница изобразила изящную стрелку и положила под ней запасной комплект ключей.

Когда мы вышли из подъезда, Ольховская открыла сумочку и сказала:

— Возьми это, Аппельсин. Знаю, ты остался голодный. Найдешь, где позавтракать. И чтобы было на извоз, — она протянула мне две купюры по десять рублей.

— Ань, не надо! — засопротивлялся я. — Подвези меня только к Лужковке. Дождусь там Сбруева. В любом случае он там появится.

— Возьми, я сказала! Потом отдашь. После того как вернешься от Ириэль с мешком сокровищ, дашь мне жменьку, — она рассмеялась. — Будем считать, это мои вложения в тебя. Как ты говорил, это называется?

— Бизнес, высокодоходные инвестиции, — я обнял ее и деньги взял. Альфонс, бля. Конечно, отдам все. Обязательно и многократно.

Я поцеловал Анну, и мы направились к стоянке, что находилась рядом со сквером у ее дома.

Баронесса высадила меня на Лужковской площади, двуколка извоза помчалась дальше, к Савойскому театру. Мне же пришлось поскучать минут двадцать в надежде, что появится Сбруев. Я уже собирался пешком пойти к своему дому, вернее тому, что от него осталось, как в переулке замаячила очень знакомая повозка с не менее знакомым извозчиком. Оказалось, что Ильич не один: на сидении за ним виднелась Марфа Егоровна и… Самгина! Вот это воистину невероятное сочетание! Даже если бы в одной повозке рядышком с Настей сидела Полина Борисовна, я бы удивился куда меньше, чем видеть вместе Марфу и свою бывшую невесту.

— Александр Васильевич! — Булгова едва ли не выскочила из экипажа на ходу, завидев меня.

При ее-то комплекции и возрасте такие порывы опасны для жизни! Тимофей Ильич остановил лихо и резко, завернув к тротуару. Машка его всхрапнула, глядя на меня большим красноватым глазом, ударила брусчатку копытом. Понимала кобылка, что причиной сегодняшних метаний стал я.

— Что за суета, Марфа Егоровна? — полюбопытствовал я, честно говоря, немного валяя дурака в своем «непонимании».

— Как что? — служанка моя едва не набросилась на меня. Полагаю, с лучшими побуждениями — хотела обнять. Однако сдержала себя в полушаге и выпалила: — Ваш дом! Разве вы не знаете⁈ Ведь знаете! Кирьянов сказал, вы раздетый из дома выбежали со своей… — вот здесь она слово проглотила, явно имея ввиду Чайку. — Александр Васильевич!.. — Булгова, заламывая руки, застонала, и я не понял, что она бормочет еще.

— Марфуш, что ты в самом деле? — подбежавший Сбруев обнял ее за плечи. — Нашелся барин. Вот совсем живехонький! С ним все хорошо.

— Хорошо⁈ — она резко повернулась к извозчику. — У него дом сгорел! Там убитые, сгоревшие! Полиция!

— Марфа Егоровна, у меня все хорошо, — подтвердил я версию Сбруева о состоянии моих дел. — Дом сгорел… Да, есть такая неприятность. Скоро новый поставим. В остальном все очень неплохо. В свете ночных потрясений есть только одна проблемка: жалование я вам задержу примерно на недельку, максимум две.

— Мы тебя с раннего утра ищем, — Самгина, спрыгнув с повозки, коварно и гибко, возникла слева от меня. Ее руки оплели мое тело. — Кто эта девица, что была ночью с тобой? Ясно же, не Ольховская. Ты вообще распустился, Рублев! Это потому, что меня нет рядом! Почему не пришел ко мне ночевать? — ее поцелуй увлажил мою щеку и губы.

— Насть, я же к тебе вчера заглядывал. Помнишь, как это было? Ты только со всей страстью позвала, и я тут как тут, — уж вчерашние сладкие стоны Самгиной в моей памяти отложились во всей полноте.

— Дурак еще, — шепнула она в ответ и отступила.

— А чего это вы все вместе? — полюбопытствовал я, оглядывая святую троицу, в которой Настя смотрелась телом совсем уж инородным. — Странно как-то.

— Мы же вас, барин, с утра ищем. Думали, может вы к Анастасии Тихоновне с горя отправились — ведь своего угла нет теперь, — начал пояснять Сбруев. — А она, только узнала, что произошло, и вызвалась с нами на ваши поиски. Вот на Павелецкую ездили, только оттуда вернулись. Консьерж сказал, что вы с баронессой уже того, вышли.

— Вам, барин, домой скорее надо. Полиция требует, — известила Марфа Егоровна. — Они там дом осматривали, лазали, куда только можно добраться. Нашили три мертвых, обгоревших. От одного одни уголечки, от другого черные косточки. Выносили при мне. Их старший, тот, что из полицейских, кричал на меня. Требовал вас немедленно привести.

Эта новость мне особо не понравилась. Ясно, что нет моей вины во всяких обгоревших косточках, но я уже убедился, полиция здесь бывает дотошной, и объяснения с составлением протоколов могут занять много времени и крепко потрепать нервы. А мне надо не с полицейскими терки устраивать, а скорее ехать к графу Старовойтову. Знаю, что он может посодействовать по восстановлению сгоревших документов. Отцу когда-то помогал, когда у того пропал чемодан при переезде из Новгорода.

— Ладно, давай, Ильич, подвези меня к дому. Потом надо будет еще поездить. Его сиятельство Старовойтова разыскать, завернуть в гильдию насчет копии грамоты. Вы, Марфа Егоровна, пожалуй, к себе идите. Ваша помощь по дому пока, сами понимаете… — я развел руками, объяснять тут ничего не требовалось. — Эти дни я вас точно работой не займу. Может, Лизу съездите навестить?

— Как же я вас теперь оставлю, Александр Васильевич⁈ Да в такой беде! — Булгова замотала головой.

Я же ее не стал слушать. Тяжелая она, когда начинает проявлять эту неуместную заботу. Поспешил забраться в повозку и, чтобы не слушать причитаний служанки, попросил Тимофея:

— Ильич, давай поскорее на Карьерную. Объясню, что требуется, полиции и дальше поедем.

По-хорошему, мне следовало бы подвезти Марфу Егоровну к ее дому, но я не хотел снова выслушивать ее стенания. Настя устроилась рядом со мной, и повозка тронулась.

Хотя дело было к обеду, у моего дома все еще продолжалась полицейская возня. Напротив дома Липниных — там удобная площадка для подъезда — стояло аж два полицейских экипажа: черный фургон с имперских гербом и двуколка. Как я понял позже, на ней приехал младший следственный составитель, все тот же Вальцов Иван Семенович, который прошлый раз досаждал мне вопросами.

Увидев меня, заулыбался даже, но как-то не особо весело.

— Что же такое происходит, Александр Васильевич! — начал он издали. — Задаете вы жару нашему участку!

— Вы немножко путаете, Иван Семенович. Жару задаю не я, а некоторые неприятные личности, которые давно бы должны добывать руду где-нибудь там, в Сибири, — я махнул рукой на восток и сказал Насте: — Посиди в повозке. Или, может, пусть тебя Ильич отвезет домой? Я тут не скоро освобожусь. С полицией быстро не бывает.

— Вы о тех личностях, что найдены в вашем доме до косточек обгорелыми? — не без подковырки спросил следственный составитель.

— Если здесь долго, пусть отвезет к «Аппельсину», — попросила Самгина, перебивая полицейского. — Мне нужен Картузов. Переговорить с ним по последним пунктам договора. Ведь у меня вечером важная встреча с Дарвинским. Кстати, с Дарвинским по эксклюзиву говорила еще вчера. Считай, Лев Самойлович согласен на наши условия. Почти согласен. Мне нужно лишь оказать ему немного внимания для большей сговорчивости.

— Александр Петрович, я вижу разговор с дамой для вас важнее, чем весь этот ночной ужас? — снова тронул меня Вальцов, подходя к нашей повозке. — Странно это как-то. Ведь дело касается не только сгоревшего дома, но и убитых людей. Обычно в таких ситуациях другие люди более внимательны к собственным бедам и тем более, представителям имперской полиции.

— Все это безусловно важно, Иван Семенович, — отозвался я, бросив взгляд на кожаную папку в его руках — кажется, она потолстела еще больше. — Но совпало так, что для меня есть и иные важные вещи. Будьте любезны, подождите у своей повозки. Я сейчас подойду и буду в вашем распоряжении.

Дождавшись, когда он отойдет, я сказал Самгиной:

— Не забыла, что я должен видеть договор? Причем с пояснениями Картузова. Веня, конечно, в этих вопросах черт опытный, но все равно мне нужно понимать, чем мы будем обязаны твоему Дарвинскому.

— Саш, он не мой. Ты мой, — рыжая лиса обольстительно улыбнулась. — И я постараюсь сделать так, чтобы мы ему по договору ничем не были обязаны. Поставки новейших моделей от Леру эксклюзивно в «Аппельсин» со свободным формированием цены продаж. Постараюсь, чтобы и закупочные цены были не выше, чем Лев Самойлович отпускает в «Царевну Лебедь». Это кажется невозможным, но я смогу. Поцелуй меня! Саш, сегодняшний день очень важен! — Настя подалась вперед.

Я обнял ее и поцеловал в губы, слыша при этом за спиной рычание приближавшегося домкана.

— Это Лурецкий! — шепнула мне Настя. — Саш, что-то я волнуюсь за тебя. Чего он приперся? Его Карпин немного знает, и я через него. Нехороший человек.

— Кто такой Лурецкий? — я повернулся, наблюдая, как из черной с бронзовой отделкой машины марки «Кристофер» выходит рослый мужчина лет пятидесяти пяти, лысоватый, в форме никак старшего исправника — чин высокий, для визита по такому пустяку как сгоревший дом какого-то купца. Даже если учесть, что здесь попутно случилось несколько смертей, все равно интерес такого высокого полицейского чина да еще с собственным визитом как бы необычен. Кто я для него такой и нахрена ему мои проблемы?

— Виконт Лурецкий Федор Спиридонович, заместитель управителя четвертого редута имперской полиции, — негромко сообщила Самгина. — С ним даже Карпин особо обходителен.

К нему тут же подбежали два урядника, из тех, что стояли у входа в мой дом. Прижимая к себе папку, следственный составитель торопливо зашагал к Лурецкому. И тут же раздался грубый окрик:

— Эй, Рублев, немедленно сюда! — драл горло один из урядников, видно желая услужить важному чину с красноватой мордой.

— Подождете, — с показной небрежностью ответил. И какого хрена я должен прогибаться перед цепными?

— Саш, иди! — Настя несильно подтолкнула меня к полицейским.

— Ильич, Анастасию Тихоновну доставь к «АпПельсину» и мигом сюда! — сказал я Сбруеву, нацепил на физиономию наглую улыбку и направился к полицейским.