Чего ж не заорать — все-таки я актер Савойского театра. По крайней мере, так думают Марфа Егоровна и Сбруев. Как положено, после встречи с пулей баронессы мой вопль был полон боли и страдания. Ну как умею, так и озвучил! Я вытаращил глаза и схватился за место, где должно быть сердце. Становясь еще плотнее и подлетая к Ольховской, не без трагизма изрек:

— За что, Анечка⁈ За что⁈ — видя потрясение в глазах баронессы, я добавил: — Ты убила меня! — и стал оседать на пол точно проколотый воздушный шарик.

— Ап-пельсин… — неуверенно произнесла Ольховская, все еще держа руку с «Максом» поднятой — из его ствола тянулся сизый дымок.

Кстати, револьвер баронессы не был единственным источником дыма: дымили загоревшиеся бумаги и газеты на столе режиссера и в кресле, заваленном всяким хламом. На маленький пожар пока никто не обращал внимания, поскольку мое появление произвело куда больше впечатлений и на Ольховскую, и на режиссера, ставшего одним из действующих лиц в моем спектакле.

— Анечка, твой купец умер? — с изрядной долей непонимания происходящего спросил Станислав Георгиевич.

— Почти… — простонал я. — И убила меня не пуля, а твои, Аня, лобзания с Тихомировым.

А пуля, да, я ее почувствовал. Почувствовал, как хрень крайне неприятную, прошедшую сквозь мое тело. Об этом я не стал извещать театральных деятелей — им не понять проблемы призраков.

— Саш, я же не знала, что там ты! Ап-пельсин… — она попыталась улыбнуться, опускаясь возле меня.

— Меня может воскресить только одно, — теперь я увидел в ее бледно-голубых глазах не прежнее потрясение, а интерес и понимание, что все произошедшее с моей стороны было шуткой.

— Ирландец, только не умирай! Я на все согласна! — выдохнула художница, личико ее, стало куда веселее.

— Анечка, мы горим! Мой договор, на «Путь Орфея»! Анечка, мы горим! — спохватился Тихомиров.

Он схватил с кресла белую с красным орнаментом тряпку, которая, кажется, называется тога. Принялся размахивать ей, пытаясь сбить огонь. Однако буйные старания Станислава Георгиевича привели к обратному эффекту: листы горевшей бумаги и огненные искры разлетелись по кабинету. Часть их попала на штору, часть на театральные костюмы, что лежали в коробках возле декораций. Через пару минут огня в кабинете Тихомирова стало куда больше. Стас пришел в ужас, бросился спасать какие-то платья, оставил их, полив водой из графина, метнулся к загоревшемуся на столе журналу с важными записями. В смятение пришла даже невозмутимая Ольховская.

— Это все из-за вас, господин Рублев! Вы тут все испортили! — верещал Тихомиров, мечась по кабинету, освещенному языками пожара.

Анна выхватила из его рук тогу, которой Стас лишь раздувал пламя, накрыла ей бумаги, горевшие на столе.

— Анечка! Как же бездушно! Не надо так! — Тихомиров застыл в ужасе. — Это же тога Нерона! Подлинная императорская одежда!

— Штору туши, — подсказал я Ольховской, понимая, что горящий занавес может наделать большой беды.

Баронесса сдернула ее вместе с гардиной. Притоптала места, охваченные огнем. Поспешила открыть окно. Загоревшиеся было театральные одежды в коробках погасли сами собой.

Минут через пятнадцать, оставив Тихомирова разбираться с последствиями пожара, мы с Анной вышли из театра. Вернее, вышла она, я вылетел. Наверное, исполнилось уже за полночь. Часть Савойской площади освещали фонари, над головой блестели звезды, а на востоке из-за белесой полосы облаков выкатила луна. Не знаю почему, глядя на нее, я вспомнил о Чайке.

— Ань, а знаешь… — оставаясь невидимым, я завис чуть позади баронессы, — твой свиток все-таки сработал. Лариса жива.

— Как жива? — Ольховская повернулась на мой голос, ища меня взглядом.

— Так жива. Только она стала вампиром, — донес я до баронессы потрясающую новость, которую не хотел вываливать при Тихомирове. Да и не до таких откровений там было.

— Ты врешь, чертов ирландец! Ну почему ты мне всегда врешь⁈ То, что ты сказал сейчас, — направляясь в сторону стоянки извоза, она достала пачку сигарет из сумочки, — это очень дурной розыгрыш! И это совсем не смешно!

— Я серьезно говорю. Чайка жива. Клянусь тебе! Несколько часов назад заявилась ко мне. Моя Марфуша с перепуга рухнула в обморок. Ведь она видела ее мертвой. Я сам слегка струхнул. Представь: дверь в столовую открывается, на пороге стоит покойница. Как-то не по себе стало. Но ничего, разговор кое-как сложился. Принял ее как живую. Позже прилетел Весериус. И все это — основная причина, почему я прилетел к тебе призраком. Не устоял перед их просьбой — дал им тело. И Чайка, и Весер, набросились с двух сторон, мол, дай тело, дай! Представляешь, что они будут с моей тушкой делать? — я двинулся за Ольховской к стоянке. Экипажа там было два, а значит, велика вероятность, что через полчаса я вместе с Аней окажусь у своего дома.

— Представляю… — как-то не сразу и неохотно отозвалась художница. Щелкнула зажигалкой, прикуривая. — Вообще это дикость какая-то. Все это в конец неправильно.

— Ань, а что мне делать? Отказать им? — спросил я, витая в облачке ее табачного дыма. — Если отказать, то это тоже как бы очень неправильно — ведь друзья. И я Весеру обязан. Без преувеличения обязан жизнью. Кстати, а ты что, ревнуешь? Ведь я-то настоящий здесь, с тобой.

— Нет, я не ревную. Я вообще никогда никого не ревную, — ответила она с заметным раздражением. — Выбрось из головы эту дурацкую мысль, будто я должна тебя ревновать!

— А я вот буду честен: я очень разозлился, что ты обнималась с Тихомировым. Сразу вспомнилось про вашего «барсучка», — немного обогнав ее, я разглядывал экипажи на стоянке: двуколка и повозка вроде той, что у Сбруева, только ошарпанная.

— Давай не будем об этом! Стас мой друг, и я веду себя с ним так, как считаю нужным, ни от кого ничего не скрывая, — по тону Анны я понял, что ей этот разговор не нравится.

Похоже, извозчик на козлах двуколки услышал ее голос: повернулся, даже привстал, не понимая, с кем говорит дама, одиноко идущая по тротуару к стоянке.

— Приятной ночи! На Карьерную отвезете? — спросила Ольховская еще издали.

— Полтора рубля, добрейшая госпожа! Всего полтора рубля в такую темную ночь, — первым отозвался возница с двуколки.

Цена за столь небольшой проезд была непомерно завышенной, но у моей художницы нет манеры торговаться — Анна сразу согласилась.

— Сказать ему, ехать помедленнее? — шепотом спросила она меня.

«Ань, даже если я отстану, что я свой дом не найду? Поезжай, я постараюсь удержаться рядом с тобой на сидении. А нет, так следом полечу», — я ответил ментально. Опыт езды на повозке призраком мне был еще незнаком.

Я устроился на диванчике, слегка уплотнил руку, схватился ей за поручень — как бы не должно было снести меня ветерком.

«Наша приятная ночь все-таки состоится, — беззвучно шепнул я Ольховской, обнимая ее второй рукой. Увы, баронесса это прикосновение не почувствовала. — И спать будем снова вместе. Теперь уже на моей кровати», — добавил я, тогда еще не зная, что больше нет ни моей кровати, ни моего дома.

«Как ты это представляешь, Аппельсин? Я хоть пойму, что ты есть рядом?», — усмехнулась она. — «Если честно, я немножко пьяна. Надо было не открывать Стасу вторую бутылку „Госпожи Люзар“. Наверное, усну сразу, как только голова почувствует подушку».

Повозка, поскрипывая, тронулась в сторону Лужковки.

Как я вскоре понял, путешествие в повозке для призрака не доставляет никаких проблем. Однако, проблемы совсем иного рода обозначились, едва мы выехали на Карьерную. Еще издали, от угла Старосельской я почуял неладное: кажется там, в стороне моего дома в темное ночное небо поднимался дым. Там виделось небольшое столпотворение, неожиданное для поздней ночи на нашей тихой улице: две или три больших повозки и какая-то суета.

— Как бы не пожар там, — заметил извозчик.

Ольховская привстала, вглядываясь вперед. Я вылетел из повозки. Брошенным голубем взвился в небо и понял: беда стряслась именно с моим домом. Крыши у него точно не было: в темно-синей ночи чернели лишь ребра обгоревших стропил. А повозки… Те, две, что побольше — это из команды пожарных. Кажется, они уже отъезжали.

Весер… еба*ый мудак! Доверил ему тельце порезвиться! И да, как в преферансе! Только в преферансе ходят парами мизера, а тут, видите ли, пожары. Правда, Савойский театр почти никак не пострадал. Подумаешь, у Тихомирова сгорело несколько бумажек, штора и одежонка под его нечестивые пьесы. Я же лишился дома и, по сути, всего! От мысли, что в сейфе сгорели все мои бабки и документы, мое сердце остановилось. Вернее, не так: в месте, где оно должно быть, я почувствовал дыру. Пустоту темную и холодную. Ну почему Весер такой мудак⁈ Почему⁈ Он же магистр! Ему пять сотен лет! Но при этом он мудак в пять раз больше, чем это можно вообразить при самой больной фантазии.

К останкам своего дома я подлетал медленно. Может оттого, что не хотелось все это видеть. Хотя поначалу имелась надежда, что пожар пощадил мою комнату. Эта надежда растворялась по мере того, как я приближался к тому, что раньше считал своим домом. Пожалуй, именно моя комната пострадала больше всего. Остались лишь закопченные стены. От шифоньера, где находился сейф, не было и следа. Сгорел стол с моими документами, набросками по «АпПельсину» и всяким нужным, полезным. Сгорели все мои шмотки. Но главное деньги! Это полный пиз*ец! Да, от банка «Южный Капитал» кое-что начнет поступать при продаже акций, но это случится не сразу. А мне нужны деньги в ближайшие дни, чтобы провести вторую часть выплат Габреляну и заплатить издательствам за рекламные статьи. И дом, бля, мне же жить где-то надо? Или ночевать теперь в «АпПельсине» в строительной пыли?

Весера я уже видел. Он скромненько стоял у соседского палисадника вместе с Ларисой. На три четверти раздетый… Вернее так: торс его был голым, густо измазанным сажей, ноги босые, жопу и член прикрывало что-то вроде набедренной повязки. Кажется, чтобы спрятать его позор, кто-то из соседей пожертвовал рваный пиджак. Я сказал Его позор? Бля! Но ведь для все в округе это Мой позор — позор Саши Рублева. И никому невдомек, что я здесь вообще не при делах.

Повозка с Ольховской остановилась, не доезжая метров тридцать, как раз напротив дома Шориных. Сама Анна, отступив к изгороди, пропустила последний экипаж пожарных с тяжелой жестяной бочкой и поспешила к Весериусу. Баронесса-то знала, кто сейчас в этом теле. На миг она остановилась возле трупа, лежавшего в аккурат у дверей моего дома. Дверей, кстати, уцелевших, как и большая часть первого этажа. Я повисел еще с минуту, оглядывая печальное пожарище, затем спустился ближе к трупу. Очень похоже, что пиджак, прикрывавший жопу Весериуса прежде принадлежал вовсе не соседям, а этом мертвяку. Горло убитого оказалось нещадно разодранным, остекленевшие глаза полны запредельного ужаса, рядом валялся револьвер.

Это кто ж так, с его горлом? Волков и столь свирепых собак в нашем Слободском не водится. Чайка выклевала? Похоже, что так. Вот теперь произошедшее начало окрашиваться для меня в иные цвета. Я не Шерлок Хомс, но штрихи ночных событий приобрели вполне вероятные очертания: Весер кувыркался с Ларисой в постели, когда в мой дом очень тихо пожаловали ночные гости. Снова посланцы Карпина или Малевича, неудовлетворенные прошлым итогом? Магистр и Чайка не слышали их, потому как слишком были увлечены друг другом. И тем не менее, убить себя не дали, смогли дать отпор. Отпор такой, что сгорела хата. И не факт, что в пожаре виноват Весериус. Так что Весер… Нет, он в любом случае мудак, но при этом раскладе не такой ебо*утый как я себе поначалу нарисовал.

Как бы ни было, на волне происшествия душонка моя рвалась на части. За недолгую жизнь в этом мире я успел пережить множество крайне хреновых событий, но событие текущей ночи стало самым хреновым. Как жить дальше, бля⁈ Где жить⁈

Мне захотелось кого-нибудь убить! Например, Весериуса.

Нет, его нельзя: он как бы я. Да и вина его может оказаться мизерной. Если трезво да честно взглянуть на все прежнее, связанное с магистром, то не так уж много глупостей он сделал — я иной раз глупил не меньше. Но набить кому-нибудь морду мне все равно хотелось. Так и чесались несуществующие кулаки.

Еще до того, как к Весериусу и Чайке подошла Ольховская, вокруг них собрались соседи: старик Кирьянов, Шорины всей шумной толпой и Семен Лепнин. Как обычно в таких случаях сыпали советами, соболезновали, утешали. Я решил выпустить пар, заодно очистить ночную улочку от посторонних. Схема простая, успешно обкатанная дважды. На минуту я спрятался за обгорелой стеной, уплотнился до достаточно ясной заметности, морду сделал жуткую, точно не похожую на свою — было в ней что-то от Сехмет. Удлинил конечности, да так, чтобы вышло нечто подобное загнутым когтям, и с ревом устремился вниз.

— А-а, попались, с-суки! Брызнет теплая кровушка! Порву как Тузик грелку! — я орал вскую дурь, размахивая лапами и налетая на них.

Разумеется, этот спектакль с интересом и милой улыбкой смотрела только Ольховская. Чайка, наверное, не сразу догадалась, что полупрозрачное чудовище — я, стала в боевую стойку и начала кастовать ледяной спелл. Весериус ментально заорал мне в ответ:

«Сань! Ну не дури! Я все сейчас объясню!»

Остальных как ветром сдуло. Причем ветром, похожим на ураган. Как только окрестность у моего дома очистилась от нежелательных лиц, я снова стал невидимым и сказал магистру:

— Весер, сука, ты! Если я тебе сказал, что не надо тратить мои деньги, то это не значит, что надо сжигать мой дом! — подлетев ближе, я разглядел: рожа у Весера разбита. Губы — вареники, лиловый фингал от глаза на всю щеку. Ну, это как обычно. Разве могло с ним быть иначе⁈

— Какого хрена здесь произошло⁈ — продолжил я с еще большим запалом. — Вы что, ебетесь в моей постели так, что крышу уносит и стены горят? Да еще моим же ху*м!

Кажется, от моей гневной речи Ольховской стало весело. Она отвернулась и рот прикрыла ладошкой, чтоб не засмеяться в голос.

— Сань, извини, так вышло. Каюсь, признаю, вышло нехорошо… — начал сбивчиво объяснять гребаный Талиар, магистр ста сорока стихий, всех ведомых магий, тайных и явных наук. — Но вышло, что вышло…

— Саш, мы не виноваты! Они напали! Талиар пытался тушить и я пыталась, — вступилась Самсонова. — Ты представить не можешь, что здесь было!

— Уже могу! Вот смотрю, на то, что осталось от моего дома и представляю! Вопрос первый и почти главный… Где мои бабки? — обретая частичную видимость, я завис напротив Весериуса.

— … Там, — после долгой заминки он указал на черные дыры окон комнаты на втором этаже.

— Ясно. И состояние их примерно такое же, как занавесок на окнах, успешно сгоревших и разлетевшихся пеплом? — уточнил я, памятуя, что мой сейф — просто железный ящик с хреново прилегавшей дверцей.

— Увы, деньги горят. Кстати, как и рукописи, — магистр печально опустил голову.

— А что с еба*ом? — не без ехидства полюбопытствовал я. Мой иномирный сленг понял только магистр.

— Ну, видишь ли, во всеобщей суматохе немного пострадало. Удар коленом. Но зубы и нос целы! — заверил магистр.

— Да ты молодец, Весер! Спасибо тебе, такую мелочь как зубки! Сохранил важное — хоть жрать теперь смогу! — продолжил ехидничать я. Злость вроде понемногу угасала, но мысли о будущем стали чернее копоти, что в моей комнате. — Жрать смогу, только непонятно на какие шиши теперь жратву покупать!

— Саш, не ругай его! Пожалуйста! — вампирша подступилась ко мне, даже попыталась меня схватить ловкой ручкой. — Ты не знаешь, как все было. Талиар сделал все что мог. Никто бы другой на его месте такого не сделал. Они вошли тихо: два очень сильных мага и еще несколько с пистолетами…

— Апельсин, курва мачь! — неожиданно подала голос Ольховская. — Будь справедлив! Если бы ты был на месте Весериуса, то тебя бы уже не было! Или ты считаешь себя круче двух сильных магов и быдлюков с пистолетами?

В общем-то, Анна была права: я не справедлив в наездах на Весера. Да, так бывает, когда мы в порыве злости или отчаянья спешим назначить кого-то виноватым.

— Вот, ты понимаешь, — Талиар Сан Эллур даже просиял. — Как говорил мой великий наставник Астерий: втоптать человека в грязь легко, но попробуй потом вытоптать его обратно! Прелесть моя, дай сигарету, — попросил он баронессу, украдкой глянув на меня.

— Кури, хрен с тобой, втоптанный, — согласился я. — И давайте по порядку, что тут было. Во всех бляд*ких подробностях. Я должен знать как вы, в самом прямом смысле проеб*ли мое состояние.

Вместо Весериуса за рассказ принялась Чайка. Мы даже прошли с ней в дом, я осмотрел первый этаж. Кухня и столовая уцелели, только были основательно залиты водой. Подгорели двери, кое-где мебель, потолочные балки. Еще пожар не добрался до комнатки, где обычно ночевала Марфа Егоровна. Раз так, значит не пострадал и сейф в ней. Правда в нем денег водилось немного — только те, что я выделял на хозяйственные нужны, там же хранились документы на домовладение, что-то еще из важных бумаг. Возле той комнаты я вспомнил о кладовке, что находилась напротив. В ней, помимо всякого хлама, лежало кое-что из моей старой одежды. Туда я и направил Чайку, чтобы нашла во что можно приодеть Весериуса — не голяком же мне завтра разгуливать.

Пока Лариса ковырялась в старых вещах, я еще раз облетел первый этаж, поднялся к своей комнате, убедился, что там пепелище. О том, сколько потребуется денег на восстановление дома, думать не хотелось. Наверное, проще снести этот и на его месте построить что-то новое, под свои вкусы и с более разумной планировкой. Такое решение, даже если по скромному, потянет на тысяч 8–10. А где их взять, если мне бабла не хватает на «АпПельсин»? В общем, интересна моя жизнь, так, что охреневаешь с ее сюрпризов.

Полицию я дожидаться не стал. Пожарные должны были вызвать цепных, но не стоять же мне возле пожарища всю ночь, посыпая голову пеплом — уж его имелось с избытком. Тем более неуместно было там торчать в облике призрака и с такими друзьями, нормальная среди которых только Ольховская. Странно, но в свое тело я возвратиться не спешил.

Мы направились к Лужковке, чтобы нанять там повозку и поехать к Ольховской. Наняли четырехместную извоза «Столичный тракт» — я, разумеется, держался в невидимости. По пути на Павелецкую завернули в кабак и купили две бутылки вина — такую инициативу проявила сама баронесса. И вообще, эту ночь я гулял на ее деньги ввиду полного отсутствия собственных.

Лишь когда мы поднялись на пятый этаж и дверь с номерком «81», лязгнув замком, открылась, я сказал Весеру:

— Все хватит осквернять мое тело — возвращай!

Чайка после моих слов надулась. Однако у меня на собственное тело тоже имелись кое-какие планы. Я твердо вознамерился осуществить их в спальне баронессы, вместе с ней и в ее постели. Надеюсь, в этот раз нам ничто не помешает: ни всякие режиссеры, ни Настя Самгина, ни прочие катаклизмы.