Аурелио дэ Сепеда.

Утро он начал с ежемесячной сводки по виртуальным операторам.

Раздел был крошечный, страница с небольшим. «Иберком» сдавал номерную ёмкость в аренду семи конторам, из которых пять сидели на месте, одна медленно умирала, а седьмая шла отдельной строкой.

Карандаш не спеша вырисовывал цифры. Аурелио любил математику, особенно, когда она складывалась в большие суммы на счету фирмы.

Десять миллионов восемьсот восемьдесят пять тысяч песо с аренды. Ежемесячно.

Год назад эта строка составляла триста пятьдесят тысяч и проходила по разделу мелочи. Теперь клиенты приносил «Иберкому» больше, чем три южные области.

И приносил без единого вложения. Номера были выданы, оборудование давно окупилось. Деньги падали в кассу за счёт того, что кто-то другой каждый день продавал свои аппараты. Никаких затрат на маркетинг и амортизации.

Аурелио отложил заточенный карандаш и потёр переносицу.

Дэ Фуэго держал эти номера всего пару месяцев.

Когда мальчишка пришёл в башню, ему выдали ёмкость по верхней планке прайса и симки по двадцатке за штуку. Коммерческий отдел потом хвастался этой сделкой: молодой аристократ с подмоченной репутацией, десять тысяч симок по потолочной цене, доволен собой и не понимает, куда попал.

История была хорошая. Но смешной она быть перестала.

За два месяца строка выросла с невероятной скоростью.

Ниже в сводке шли две колонки, ради которых Аурелио и перечитывал страницу.

Отток полтора процента. У остальных виртуальщиков от девяти до четырнадцати.

Тариф двести пятьдесят. Люди платят. Абонент вносит свои двести пятьдесят и считает это нормальным, хотя ещё недавно вся страна ныла, что связь дорога.

Оставался договор.

Аурелио достал его из папки и нашёл нужный пункт. Расширение до миллиона номеров включительно по прежней цене. Условие нестандартное.

Аурелио написал на чистом обороте: миллион. Умножил на тридцать пять.

Тридцать пять миллионов в месяц.

Цифра выглядела прекрасно, пока рядом не встал второй столбик.

Двести пятьдесят минус тридцать пять. Две сотни с лишним песо с каждого номера уходили не сюда, а на юг, и на них мальчишка строил заводы, о которых писали газеты.

«Иберком» получал арендную плату за связь, остальное доставалось другому.

Папки из снабжения легли на угол стола.

Заводы плат. Три предприятия. Мощности, сроки, объёмы, внизу подписи и печати.

Батареи стандартные, кристаллические. Толще, чем у «Вифона», потому что тамошняя батарея закрыта патентом.

Толще так толще.

Аурелио закрыл последнюю папку и накрыл её ладонью.

Совсем недавно мысль о собственном телефоне выглядела бы нездоровой. Производство требовало заводов, инженеров, лабораторий и денег, которых не жалко потерять. Никто в Валентии за это не брался, и все прекрасно понимали почему.

А потом мальчишка из старой фамилии собрал аппарат в приморском городке. С заводиком на две линии и с камерой, выдранной, по слухам, из лабораторного микроскопа. Собрал можно сказать, из металлолома.

Экран у одних. Плата у других. Камера у третьих.

Пазл.

Четыре тысячи двести точек.

Столько мест в Валентии продавали симки «Иберкома». Салоны в городах, стойки в торговых центрах и почтовых отделениях. Эту сеть Аурелио строил по кусочку с самого начала, покупал, договаривался, и всё это время она делала одну вещь: продавала кусочек пластика с номером.

У торговцев техникой с юга сто пятнадцать магазинов. У трёх крупнейших сетей вместе полторы тысячи. У мальчишки шесть городов и доставка, и газеты пишут об этом как о подвиге.

Аурелио вывел цифру на бумаге.

Телефон, который лёг бы на эти прилавки, не нуждался ни в рекламе, ни в предзаказах, ни в синих машинках с логотипом. Человек приходил бы за симкой, а уходил бы с аппаратом, где эта симка уже стоит. Продавцу довесок к плану, покупателю удобство, «Иберкому» и устройство, и тариф, и абонент надолго вперёд.

Мальчишка доказал две вещи.

Аппарат собирается из того, что и так лежит на складах.

Люди платят за тариф двести пятьдесят и не уходят, а значит, дело не в цене. Человеку впервые дали вещь, ради которой он согласен платить каждый месяц баснословные деньги.

Рвать договор было незачем. Мальчишка платит вперёд, по верхней планке, и хлопот не создаёт. Пусть кормит «Иберком», пока «Иберком» готовит свой аппарат.

Когда своё устройство ляжет на четыре тысячи прилавков, вопрос решится сам.

И решится он не в Корсе.

Аурелио снял очки и посмотрел вниз, где по эстакаде уже шёл вечерний поток.

Мальчишка сидел на золотой жиле и, судя по всему, не понимал этого. Строил заводы, воевал с отцом, развлекал страну социальной сетью, где люди показывают друг другу обеды. Занятная игрушка, спору нет. Только настоящие деньги лежали не в картинках, а в двухстах тысячах человек, которые ежемесячно и без напоминаний отдают двести пятьдесят песо.

Аурелио придвинул чистый лист и вывел сверху первое слово нового проекта.

* * *

Максимо сидел на корточках посреди павильона и разглядывал разметку на полу.

Съёмочная группа продолжала работать. Осветитель наверху гонял прибор по ферме, кто-то катил мимо тележку с мотками кабеля, а женщина у декорации всё ещё воевала с положением бутылки на столе. Режиссёра обходили по дуге.

Отовсюду доносились запахи клея, опилок и строительных материалов.

— Тринадцать дней, — повторил он в пол. — Тринадцать.

Я присел рядом, оперевшись локтями в колени.

— Каст большой?

— Четверо. Она в трёх сценах из пяти. Без неё нет фильма.

Он поднял голову, чтобы объяснить мне что-то ещё, и запнулся на полуслове.

Взгляд его ушёл мне за плечо.

Я проследовал за его направлением и уперся в Катрин.

Она уже успела убрать платок обратно в сумочку и разглядывала фонарь у входа в бутафорское кафе. Внимания на нас не обращала.

Максимо поднялся медленно, не отрывая от неё глаз.

— Сеньорита Катрин, — позвал он.

— Да?

— Вы плакали.

— Ну… Я только показала… — она повернулась.

— Вот именно! — Максимо вскинул руки. — Это было без репетиции, т я поверил. Я двенадцать лет на площаде, меня трудно провести, а вы меня провели!

Катрин перевела взгляд на меня, ожидая перевода на человеческий.

— Он предлагает тебе роль, — помог ей я.

— Роль, — эхом отозвалась она.

— Люсия, — Максимо шагнул ближе. — Вторая ключевая женская роль. Восемнадцать сцен, из них шесть с крупными планами. Мне нужна женщина, которая умеет держать лицо и в одну секунду его терять.

Катрин отступила на полшага.

Я редко видел её растерянной. Она умела держать удар, отвечать на подколки, но здесь ей предложили не то, к чему она готовилась всю жизнь.

— У меня работа, — наконец выговорила она.

— Съёмки займут две недели, край.

— У меня отдел. Люди приходят ко мне с вопросами по двадцать раз в день.

— Мы будем снимать ночами, если понадобится!

— У меня поручения от главы издательского дома, — Катрин повысила голос. — Вы вообще представляете, кто мой работодатель?

Максимо представлял. Он поморгал, но сдаваться не собирался.

— Сеньорита, послушайте старого дурака…

— Тебе рановато в старики, — заметил я.

— Послушайте молодого дурака, — без паузы поправился он. — Такие лица приходят в кадр раз в пять лет. Я не прошу вас бросать работу. Я прошу у вас несколько дней.

Катрин молчала.

Дело явно было не в графике.

За полвека первой жизни я навидался людей, которым однажды подносили то, о чём они мечтали в детстве. Половина отказывалась. Не потому, что не хотели, а потому, что успели построить вокруг себя аккуратную жизнь и боялись выдёргивать из неё кирпич. Через десять лет они рассказывали эту историю на корпоративах, посмеиваясь, но в глазах читалась легкая грусть по утрате мечты.

— Соглашайся, — проговорил я.

Катрин резко обернулась ко мне.

— Ты серьёзно?

— Более чем. Такое выпадает один раз. Бери, пока горячо.

— Виктор, я не актриса.

— Ты только что довела до оваций талантливого режиссёра.

Максимо глядел на меня и почти светился.

Тишину нарушила Карла.

— А для меня роль найдётся?

Прозвучало это тихо, почти застенчиво, и в исполнении дэ Леон застенчивость выглядела примерно так же естественно, как балетная пачка на Хавьере.

Максимо развернулся к ней и завис.

— Карла, дорогая… — начал он осторожно. — Понимаешь, каст закрыт. Третья женская роль расписана под другую фактуру, там подруга, простая девушка из квартала, а ты…

Он поводил рукой в воздухе, подбирая слово.

— А я? — Карла склонила голову.

— А ты с обложек не слезаешь. тебе никто не поверит, увидев в дешевом плаще.

Карла сузила глаза. Стрельнув взглядом в старого друга.

Максимо быстро сдался.

— С другой стороны, — заторопился он, — подругу можно переписать. Сделаем её из хорошей семьи, так даже острее. Контраст пойдёт сюжету только на пользу. Да! Да, так лучше! Я перепишу прямо сейчас, за три часа управлюсь, у меня уже есть сцена в голове…

— Спасибо, — Карла очаровательно улыбнулась.

— Только работать начинаем сегодня, — Максимо поднял палец. — Не завтра. Сегодня. У меня тринадцать дней, из них два уйдут на монтаж.

Я мысленно поаплодировал. Человек за минуту переписал собственный сценарий, выторговал себе двух актрис и напоследок выставил условие. Хватка у режиссера оказалась не хуже, чем у закупщика с моего завода.

Но Катрин всё ещё стояла на своем.

— Я не могу вот так, — она потерла запястье. — У меня утром сдача полосы. У меня сейчас неделя закрытия месяца.

— Полоса ушла в набор вчера, — напомнил я. — Ты сама рассказывала, что второй месяц закрываешь график с запасом.

— Виктор…

— Отдел работает как часы. Ты его так и настраивала, чтобы он работал без тебя. Считай, что это проверка на практике.

Она молчала, и я добавил то, ради чего всё говорилось:

— А если что-то сломается, я помогу. Позвонишь, и я разберусь.

Катрин посмотрела на меня долгим взглядом.

— Хорошо, — кивнула она. — Двенадцать дней.

Максимо расплылся в улыбке.

Он схватил её руку, потряс, отпустил, схватил руку Карлы, потряс и её, потом развернулся и заорал через весь павильон:

— Мигель! Гримёрная вторая и третья, немедленно! Костюмерша где? Найдите мне костюмершу, у нас две новые актрисы! Пробы через час!

— Через час? — переспросила Катрин.

— Через сорок минут, я оптимист, — он подтолкнул обеих в сторону коридора. — Идите, девочки, идите! Мерки, свет, пробы. Сценарий принесу, как только допишу. Виктор, я тебя обожаю!

— Меня не надо обожать, — попросил я. — Мне надо, чтобы в кадре был телефон.

— Будет телефон! Будет два телефона! Она будет в него плакать!

Он умчался, лавируя между стойками, и на ходу отбирал у помощника блокнот.

Катрин у входа в коридор обернулась.

Растерянность с её лица не сошла, но тут прибавилась и легкая улыбка от того, что она не верит в происходящее.

Карла подхватила её под локоть, и они скрылись за дверью.

К машине я шёл один.

Хавьер стоял у капота и провожал глазами очередной грузовик с декорациями, выезжающий из ворот павильона.

— Сеньора Катрин?

— Остается. Ее взяли в кино.

Хавьер слегка удивился.

— Серьезно?

— Да, серьезно! Приедешь за ней вечером. И захвати Карлу, они вместе.

Дорога до завода заняла час с небольшим. Город стоял в пробках, за окном ползли фасады с рекламой, и на каждом третьем углу попадалась ракета Семвика. Салон прогрелся, от нагретой обивки тянуло пылью, и я приспустил стекло.

Я думал о том, что сделка вышла удачной.

Кино в этом мире устроено так же, как было устроено у нас до появления сети. Фильм смотрят в залах, потом он расходится по телеканалам. Рекламу быстро забывают, а сцена, где героиня набирает номер на Вифоне, живёт столько же, сколько живёт фильм. Люди не запоминают на долго короткие ролики между фильмами, зато прекрасно запоминают, каким телефоном пользовалась женщина, из-за которой они плакали в кинозале.

За переписанную роль подруги я получал два узнаваемых лица в кадре и своё устройство у них в руках.

Оставалась одна деталь, которая портила всю картину.

Тайрон.

Катрин работала в «Периодике» и подчинялась ему напрямую. Двенадцать дней съёмок она не достанет из воздуха: отпуск подписывает отдел кадров, отдел кадров смотрит на секретариат, секретариат смотрит на отца. И даже если бумага пройдёт, у отца есть тысяча способов испортить человеку жизнь, не нарушив ни одного правила. Внеплановая проверка отдела. Срочный номер. Командировка в Севилью. Совещание, назначенное на восемь вечера, хоть каждый вечер подряд.

А если узнает, что за приглашением стою я, то сделает это с удовольствием.

Значит, вопрос надо решать не с отцом.

Я наклонился вперёд.

— Хавьер, меняем маршрут. В Верхний город, к родителям.

Днём отчий дом выглядел иначе, чем вечером.

Без гостей и накрытых столов особняк жил своей обычной жизнью. Садовник подстригал живую изгородь у восточного крыла, две горничные выносили на террасу ковёр, из дальнего коридора доносилось гудение пылесоса. В холле пахло мастикой, полы натирали с утра и, судя по блеску, натирали на совесть.

Мажордом сообщил, что сеньора в малой гостиной.

Малой в этом доме называли комнату метров на сорок, с широкими окнами в сад и обитыми выцветшим бархатом креслами. Здесь Элеонора разбирала почту.

Я шёл по коридору и думал о том, что впервые в этой жизни несу матери просьбу, которая касается не меня.

Она сидела у окна за низким столиком, разложив перед собой карточки. Рядом на диване устроилась Бланка, поджав под себя ноги, с журналом на коленях.

Обе подняли головы одновременно.

— Виктор? — Элеонора отложила ручку. — Милый, ты без предупреждения. Что-то случилось?

— Ничего плохого, — я поцеловал её в щёку.

От матери привычно тянуло тяжёлыми духами, к которым я так и не привык за все время знакомства.

Бланка подвинулась, освобождая место, и я сел рядом с сестрой.

— Мне нужна ваша помощь.

Помощи у неё я не просил ни разу с момента возвращения из Корсы.

— Слушаю, — выпрямилась Элеонора.

— Катрин будет сниматься в кино. Роль у Максимо Оро, съёмки на двенадцать дней, начинаются сегодня.

Пауза вышла долгой.

Бланка первой отмерла и захлопнула журнал.

— Катрин? В кино?

— Её увидел режиссёр и сделал все, чтобы она осталась. Она согласилась час назад.

— Дева Спасительница, — выдохнула Бланка, и в голосе у неё прорезалось что-то живое, чего я не слышал давно.

Элеонора молчала и обрабатывала новость.

Я почти видел, как в её голове раскладываются карты. Невеста дэ Фуэго на экране. Простолюдинка с севера. Афиши, интервью, фотографии в изданиях, которые «Периодике» не принадлежат. Она перебирала все возможные заголовки и прикидывала, какой из них может ударить по имени семьи.

— Кино, — проговорила она наконец. — Виктор, это несерьёзно. Актрисы, гримёрные, эти люди…

— Максимо Оро, — повторил я. — Его последние три фильма собрали кассу, а на прошлогоднюю премьеру ходила половина Верхнего города. Хулио, кстати, был.

— Хулио был?

— В первом ряду. Он сам хвастался как жал режиссеру руку.

Про Хулио я упомянул не случайно. В её системе координат существовало два мира: приличный и всё остальное, и граница между ними проходила там, где кто-то из семьи уже поставил ногу.

— Мама, — я подался вперёд. — В столице жёны и невесты из хороших домов снимаются давно. Это уже искусство. Хулио покупает картины, Катрин сыграет роль. Разница только в том, что картину увидят двести человек, а фильм посмотрит вся Валентия.

Лицо Элеоноры разгладилось.

— Ну разумеется, — кивнула она так, будто сама эту мысль и высказала минуту назад.

— Есть проблема, — продолжил я. — Отец.

Элеонора нахмурилась.

— Катрин работает в «Периодике», — объяснил я. — Двенадцать дней прогула ей отец не даст. Он просто завалит её работой так, что она сама всё бросит. Совещания, срочные номера, командировки. Ты знаешь его методы лучше меня.

Мать смотрела на меня внимательно.

— И ты хочешь, чтобы я его отвлекла.

— Я хочу, чтобы у Катрин было прикрытие.

— Ты просишь меня обмануть мужа.

— Я прошу тебя помочь его невестке, — поправил я. — Обманывать никого не придётся. Достаточно не уточнять.

Бланка тихо фыркнула в кулак.

Элеонора взяла со столика карточку, повертела и положила обратно.

— Благотворительный комитет, — произнесла она. — Мы собираем осенний бал в пользу госпиталя ветеранов. Заседания три раза в неделю, вечерами, состав закрытый. Катрин войдёт в оргкомитет. Я подготовлю письмо на бланке комитета и отправлю его в секретариат Тайрона напрямую.

Я поднял бровь.

— Милый, — мать посмотрела на меня почти снисходительно. — Я тридцать пять лет замужем за этим человеком.

— А дневные смены? Съёмки будут и днём.

— Скажем, что комитет заседает днём, — вмешалась Бланка. — Мама, пусть Катрин ездит с тобой на примерки. Ты же берешь меня, а я скажу, что была с ней.

Элеонора повернулась к дочери.

— Ты предлагаешь врать отцу.

— Я предлагаю не уточнять, — Бланка повторила мои слова и посмотрела на меня.

Вмешиваться я не стал.

— Хорошо, — Элеонора вздохнула, но по лицу было видно, что затея её уже увлекла. — Виктор, ты можешь не переживать. Я всё устрою.

— И ещё, — добавил я. — Если отец начнёт задавать вопросы, вы ничего не знаете. Всё придумал я.

— Разумеется, ты, — мать махнула рукой. — Ты всегда всё придумываешь.

Бланка тронула меня за рукав.

— Я тоже сделаю всё, что нужно, — негромко пообещала сестра. — Скажу, что она была со мной. Не переживай.

Я поднялся.

— Виктор, — Элеонора собрала карточки в аккуратную стопку. — Твоя невеста сыграет хорошо?

— Не знаю, — пожал плечами я. — Но режиссер уверен, что она неограненный алмаз.

Мать покачала головой и всё-таки улыбнулась.

— Письмо в секретариат уйдёт завтра к десяти, — сообщила она мне в спину. — И передай Катрин, что бал в пользу госпиталя вполне настоящий. Раз уж она вошла в комитет, пусть подберёт цветы для главного зала. С неё две вазы.

* * *

Габриэль дэ Леон

Прототип нового автомобиля проезжал по испытательному полигону шестой круг. Габриэль стоял у ограждения, положив ладони на тёплый металл, и слушал. Мотор работал ровно. Над полигоном висел запах горячего каучука и разогретого битума.

— Задняя подвеска, — главный инженер опустил секундомер.

— Перебирайте.

Голова у него была занята другим.

Дом в Веласкесе привели в порядок ещё в начале недели. Повар, горничные, катер у причала, врач в получасе езды и шесть человек охраны посменно. Доктор Мора настаивал на море, тишине и отсутствии новостей.

Дочь про отъезд знала, соглашалась, кивала, обещала собраться, но от этой покорности Габриэлю становилось немного не по себе.

Телефон в кармане завибрировал.

— Да, милая.

— Пап!

Одного слова хватило. Габриэль отошёл от трассы на пару шагов.

— Я не поеду в Веласкес.

— Здравствуй, дочь.

— Здравствуй, папочка. Я не поеду в Веласкес. Меня взяли в кино! У Максимо Оро, съёмки уже идут, я в павильоне, мне только что сняли мерки, а роль переписали специально под меня…

Она выпалила всё на одном дыхании и остановилась, чтобы вдохнуть.

Габриэль невольно улыбнулся. Дочь смеялась, что-то тараторила и немного задыхалась, от переизбытка эмоций.

— Доктор Мора говорил о покое.

— Доктор Мора говорил, что мне нужно чем-то заняться.

— Ты не хуже меня знаешь, что на площадке много людей.

— Пап, мне там хорошо.

Возразить было чем. Про режим, про открытые ставни в доме на побережье, про то, что весь этот отдых он собирал своими руками, лишь бы увезти её подальше, чтобы она не вспоминала лишний раз что ей пришлось пережить.

— Пап, — начала Карла, и он понял, что сейчас будет. — Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста.

Скороговорка эта была ровесницей самой Карлы. Ею она выпрашивала пони, потом мотоцикл, потом собственную квартиру.

— И сколько все это будет длится? — проговорил он.

— Двенадцать дней, пап.

— Я приставлю свою охрану. Каждый вечер звонишь.

Карла завизжала так, что он отнял трубку от уха. Инженер у ограждения деликатно отвернулся к секундомеру.

Потом визг оборвался.

— Пап. И ещё одно. Помирись с Виктором.

Габриэль опустил руку с телефоном.

— Нет.

— Пап…

— Нет, Карла.

Причин у него хватало. Карла произносила его имя не так, как произносят имя знакомого, а у него, между прочим, имелась невеста и фамилия, с которой дом дэ Леон только-только разошелся.

— Я пожал ему руку на приёме. Что тебе ещё нужно?

— Ага, видела, как ты пожал ему руку. Я не прошу вас дружить, — Карла заговорила тише. — Только он не сделал плохого ни мне, ни тебе, а ты держишься так, будто он в чём-то виноват. Мне из-за этого тяжело.

Прототип встал у бокса, и механики облепили заднюю ось.

Ей было хорошо. Впервые за всё это время дочь звонила не с отчётом о самочувствии, а просто так. Отказать ей сейчас значило вернуть в её голос покорную вежливость, от которой он не мог спать последние дни.

— Я подумаю.

— Правда?

— Я сказал, что подумаю. Обещаний не давал.

— О большем и не прошу, — выдохнула Карла.

Где-то рядом с ней позвали к гримёру. Дочь заторопилась, велела передать привет матери и отключилась.

Габриэль постоял с телефоном в опущенной руке, а потом набрал жену.

— Симона. Веласкес отменяется. Дом пока не закрывай. И тебе привет от дочери.

* * *

Утро выдалось прохладным, и Фавора ещё не успела нагреться.

Я сидел вполоборота в машине, листая распечатки, когда Хавьер вдруг чуть сбавил ход.

— Слева, сеньор.

Я поднял голову.

По соседней полосе шла синяя «Сиерра». Свежая, ещё не заляпанная, с росчерком Виды во весь борт. За рулём сидел парень в поло с логотипом, рядом на пассажирском месте стояла коробка, и он придерживал её ладонью на каждом торможении.

Машина обогнала нас и свернула в жилые кварталы.

Кому-то везли Вифон.

Ощущение вышло странное. Сейчас по улице ехал живой парень с коробкой, и минут через двадцать в чьей-то прихожей ему откроют дверь.

Странно, но именно эта картинка порадовала меня сильнее всего за последнее время.

Радость продержалась не долго.

Ева положила передо мной красную папку.

— Босс, у нас проблема с упаковкой.

— Коротко.

— Модерация третий день собирает жалобы. Вчера их стало столько, что старшая по смене вынесла отдельным списком.

Она положила передо мной подшивку.

Я сел и начал читать.

Упаковка приходит с промятыми углами. Картон тонкий, а телефон едет фурой, потом склад, и на каждом этапе кто-то ставит на него что-нибудь сверху. Скотч намотан так, что без ножа не вскрыть, а с ножом люди уже успели поцарапали крышку. Внутри крошится пенопласт, и белая труха сыплется на колени. Кто-то хотел сохранить коробку.

Значит, покупка для них событие, а мы им это событие подпортили.

В прошлой жизни распаковкой занимались отдельные люди с зарплатами, и я, признаться, посмеивался над ними на совещаниях. Пока однажды не увидел цифры по возвратам у конкурента, который сэкономил на картоне.

Раньше телефон брали в магазине. Продавец сам вскрывал упаковку, проверял комплект, вручал аппарат в руки.

Теперь упаковка проделывает полстраны и приходит покупателю домой. Её он трогает первой.

— Ева, — я отодвинул подшивку. — Найди адрес кофейни через дорогу.

Она моргнула.

Оформи на неё заказ на Вифон, как рядовой покупатель. Имя чужое, оплата наличными курьеру, никаких пометок для диспетчерской.

— Хотите пройти весь путь клиента?

— Хочу принять посылку и посмотреть, сколько времени уйдёт от кнопки до двери.

— Записала, — она щёлкнула ручкой. — А если курьер вас узнает?

— Это уже ничего не изменит, заказ то привезен.

Ева ушла, а я потянулся за ежедневником и записал: картон плотнее, ложемент вместо крошки, лента с надрывом, чтобы вскрывали пальцем. Отдельной строкой добавил: коробка должна закрываться.

К обеду я спустился к программистам.

В большом зале стоял мерный треск клавиш и гудел вентилятор, гоняя тёплый воздух по помещению. Игнасио сидел у окна, грыз сушку и правил чей-то код.

Матео ждал меня у своего монитора с открытым текстом.

— Готово, сеньор. Обновление собрано, тестовое прошло. Осталось объявление в сообществе.

— Показывай.

Он развернул экран.

Новая функция, кружки над лентой, хранится сутки, потом исчезает. Всё правильно и всё мимо.

— Переделываем, — я подтянул стул. — Ты объясняешь, как оно устроено. А человеку надо объяснить, зачем оно ему.

— А зачем? — Матео развернулся ко мне.

Я подумал, с чего начать.

— Смотри. Лента у нас про то, что человек хочет оставить у себя надолго. Он выбирает фотографию получше, подписывает, ставит на видное на странице. Сюда попадают только лучшие фотографии.

— Логично.

— А истории про то, что с ним происходит прямо сейчас. Кофе на столе, пробка по дороге, собственная физиономия в зеркале.

Матео сморщился.

— Кому это интересно?

— Всем. Поверь.

Я взял со стола карандаш и повертел в пальцах.

— Главное тут не кружки, а срок. Через сутки всё пропадает.

— Это же плохо. Люди старались, а оно исчезло.

— Наоборот. Именно из-за срока он и решится выложить. Ему не надо думать, достойна ли эта ерунда постоянного места в профиле. Завтра её не будет, значит, и стыдиться нечего. Планка падает, и выкладывать начинают все, а не одни красавицы с профессиональными снимками.

Матео задумался и медленно кивнул.

— А тот, кто смотрит?

— А тот, кто смотрит, знает, что пропустит навсегда. Не заглянул сегодня, не увидишь никогда. Такое заставляет открывать приложение по десять раз на дню.

Я нарисовал на листке цепочку кружков.

— Вторая вещь. Истории идут подряд. Человек ткнул в один кружок, а дальше: друг, за ним девушка, следом блогер, магазин и снова друг. Не нужно решать, что открыть следующим.

— Как телевизор, — сообразил Матео.

— Как телевизор, только все каналы знакомые. И вот тут начинается наша с тобой выгода.

Я подчеркнул промежуток между двумя кружками.

— Пока человек выбирает сам, он в любую секунду может закрыть приложение. Пока едет по цепочке, остаётся. Сессия растягивается сама собой, а между чужими историями спокойно встаёт наш рекламный блок, и он не мешает, потому что выглядит так же, как всё остальное.

— Каждая пятая, — пробормотал он. — Лунтик так и сделал.

— Лунтик умница. А теперь напиши в объявлении не про то, что мы добавили функцию. Напиши, что теперь можно показывать и не бояться испортить страницу.

Он написал за двадцать минут текст, который я утвердил.

Белла прикрепила к объявлению картинку с кружками.

Дальше день утонул в бумагах.

Сметы, счета, налоговое уведомление, две жалобы от провайдера и договор на охрану складов. Я подписывал, вычеркивал, отправлял обратно и к четырем часам перестал понимать, что читаю.

Голова была занята другим.

Первое включение новой функции похоже на первый рабочий день после отпуска. Всё вроде готово, а внутри сидит уверенность, что где-нибудь что-то забыл.

Телефон ожил.

— Ваш заказ, я подъехал к кофейне. — прозвучал молодой голос.

Я спустился вниз и перешёл дорогу.

Из кофейни тянуло жженым зерном, у входа собирались те, кто заканчивал работу раньше остальных. Синяя машина стояла у бордюра с включённой аварийкой.

Курьер вышел мне навстречу.

Парень лет двадцати, поло заправлено, волосы приглажены, на поясе сумка с мелочью для сдачи. Машина чистая, борт с логотипом протёрт, внутри тоже порядок.

Претензий к парню у меня не нашлось.

— Четыре тысячи, — он протянул мне бумажный пакет.

Я расплатился и уже почувствовал ошибку.

Пакет был мятый. Не рваный или грязный, просто уставший.

Я вытащил коробку.

Углы подались под пальцами.

Картон отсырел. Стенка мягко проминалась, лоск с поверхности сошёл, и печать по краю чуть поплыла.

Мысленно я прошел цепочку в обратную сторону.

Картон закупают не в Корсе, везут. Склад в порту стоит в двух шагах от воды. Видимо проблема с доставкой морем. Потом из этого картона делают коробки, в коробки кладут телефоны и везут в Фавору, часть партий уходит морем.

Ничего критичного. Устройства целы, электроника не страдает.

Только человек, забравший у курьера свой заказ, видит мягкую коробку с поплывшей краской и делает вывод, что за месячную зарплату ему привезли дешевку.

Я поднял глаза на курьера.

— Скажи, — бумажные ручки качнулись у меня на пальце, — их так со склада выдают?

Курьер замялся.

— Да, сеньор.

Вот оно.

Ошибка простая, и целиком моя. Я расписал маршруты, охрану, оплату и оклейку машин, а как товар попадает в руки покупателю, не проверил.

Я вытащил Вифон и набрал Марию.

— Сеньор Виктор?

— Записывай. Первое. Со склада перестают выдавать заполненные пакеты. Каждый курьер возит их отдельной пачкой. Приехал по адресу, достал коробку, взял из стопки чистый, вложил, понёс. Пусть хоть в машине это делают, но к покупателю идет не помятый пакет.

На той стороне Мария начала записывать.

— Приняла.

— Второе. Картон. Я почти уверен, что склад сырой, а производитель халтурит. Нужен другой склад, подальше от воды, и запас не больше чем на неделю вперёд. Заодно узнай у поставщика, есть ли у них картон с влагостойкой пропиткой и во сколько он встанет.

— Всё настолько плохо?

— Не критично, но мы можем лучше.

— Ясно. Что-то ещё?

— Третье. Пусть Даниэль проверит, как коробки едут морем. Если в трюме сыро, переводим на фуры целиком и считаем разницу, либо делаем нормальную доставку.

Мария коротко переспросила про сроки, и я отпустил её работать.

Пока я говорил, курьер стоял рядом и потихоньку уменьшался в размерах. К середине разговора он сообразил, кому именно вручил заказ, и уставился в асфальт, прижав к боку сумку с мелочью.

Я убрал телефон.

— Как тебя зовут?

Он назвался.

— Ты всё сделал правильно, — я взвесил коробку в руке. — Приехал вовремя, машина чистая, и сдачу приготовил заранее. К тебе вопросов нет.

— Сеньор, я…

— Это не твоя ошибка, а моя. Ты возишь то, что я тебе даю.

Парень поднял голову и посмотрел недоверчиво.

— Со следующей недели вам начнут выдавать пустую пачку, — продолжил я.

Он неуверенно кивнул, сел в машину, аккуратно тронулся и скрылся за поворотом.

Я сунул покупку под мышку и пошёл обратно.

Коробку решил выставить на стол, чтобы завтра показать снабжению, а мятую бумагу положить рядом.

* * *

Дом на Гранатовой улице стоял здесь с прошлого столетия, и все, кому полагалось знать про это место, должны были сегодня собраться.

Стол накрыли в дальней комнате, на пять приборов.

Тайрон пришёл вторым.

Первым уже сидел Рикардо Ольмо, единственный за этим столом без приставки к фамилии. Нефтяной магнат с востока, и судя по всему, давно перестал переживать по поводу приставки.

Аурелио дэ Сепеда явился через пять минут после Тайрона, и сел напротив, положив рядом с прибором сложенный лист.

Бенхамин дэ Эспарса, владелец издательского дома «Эвенто» опоздал на десять минут.

Последним вошёл Энтони дэ Баргас.

Тайрон помнил, чем закончилась для «Денто-Моторс» история с коллективным иском, и помнил, кто эту историю устроил. Дэ Баргас, судя по рукопожатию, тоже ничего не забыл.

— Начнём, — негромко произнес Ольмо.

— Дэ Гарро внёс свою реформу, — дэ Сепеда положил на середину стола сложенный лист. — Читал кто-нибудь?

Читал, судя по лицам, он один.

— И что там? — Эспарса потянулся за бокалом.

— Если коротко, нас предлагают потеснить. По всем направлениям сразу.

— Пусть предлагает, — хмыкнул нефтяник. — Мне от его предложений ни жарко, ни холодно.

— В прошлом созыве у них было двенадцать мест. Сейчас двадцать одно.

В помещении повисла тишина.

— Двадцать одно из ста восьмидесяти, — Эспарса развёл руками.

— Есть рост голосов, — поправил дэ Сепеда.

Дэ Баргас откинулся на спинку и рассмеялся.

— Господа, вы всерьёз? Мы сидим и обсуждаем семейство, которое в последний раз что-то решало при наших прадедах. Он или глупец, или храбрец, этот ваш дэ Гарро.

— Почему сразу или? — уточнил Ольмо.

— Потому что он правда думает, будто кто-то пустит его в капитолий, если мы этого не захотим.

Тут уже засмеялись все.

За этим столом сидели автомобили, связь, бензин, газеты, и любой из присутствующих мог остановить целый город, просто перестав делать то, что делал каждый день.

Перемен здесь не хотел никто. Всё работало и приносило деньги.

Тайрон улыбнулся вместе со всеми, но не искренне.

— Хорошо, посмеялись, — Ольмо глубоко вздохнул. — Кого ставим?

— Эндрю Лопес, — дэ Сепеда достал небольшую папку и положил на стол.

— Это который из комитета по промышленности?

— Он. Второй срок, ни одного скандала, жена, трое детей, хорошо смотрится на плакатах.

— И пустая голова, — добавил Эспарса.

— Не пустая. Пластичная, — возразил дэ Сепеда. — Своих убеждений у него нет, зато он прекрасно понимает, кому обязан. Это лучше убеждений, потому что они могут меняться.

Тайрон слушал и молчал.

— Сколько нужно? — Ольмо перешёл к главному.

Дэ Сепеда назвал сумму.

Нефтяник крякнул, Эспарса поднял брови, а дэ Баргас только закатил глаза.

Ольмо оглядел собравшихся и махнул официанту принести ещё бутылку.

— Чтож, раз основной вопрос решен, поговорим о конкретике?

Дальше говорили о сроках, о комитетах, о том, кому в парламенте пора напомнить про старые услуги.

Через час все было решено.

Дэ Гарро получит красивую программу, сочувствие в узком кругу и ноль эфирного времени. Лопес получит капитолий и покровителей, которым будет обязан до конца срока.

Подняли бокалы.

Тайрон выпил вместе со всеми и подумал о том, что через месяц его брат женится на дочери дэ Гарро.