Сигарная комната пахла всеми видами сигарет, которые когда-то были тут выкурены.

Джозеф часто посещал эту комнату, чтобы отвлечься от ежедневных проблем, которых в последнее время стало слишком много.

Ужин после разговора в гостиной так и не собрал никого за стол.

Он плеснул себе виски на два пальца и занял кресло у приоткрытого окна.

Створку прислуга оставила приоткрытой, и в комнату затекала ночная прохлада вперемешку с запахом остывшей травы. Со стороны пруда доносился редкий плеск, карпы возились у поверхности.

Джозеф покатал виски в стакане и приготовился ждать.

Хулио скоро должен придти. Он любил рассказывать своему любимому брату сплетни и то, как прошел день. Да и других слушателей не было.

Хулио вошёл в пиджаке, со скатанным в трубку каталогом под мышкой.

— А я думал, все разбрелись, — он бросил каталог на столик и опустился в соседнее кресло.

— Мне не спится, — Джозеф подвинул к нему бокал. — Наливай. Как прошло открытие?

Хулио налил и сделал первый глоток неторопливо, растягивая удовольствие.

— Ты просто не представляешь, что творилось у входа.

— Три миллиона за холст, я слышал от матери.

— Слухи по этому дому ходят быстро, — Хулио явно польстило, что брат в курсе. — Три двести, если точнее.

Джозеф уважительно присвистнул.

Он и правда не понимал, как за краску на холсте платят столько же, сколько за квартал типографии, но давно усвоил, что понимать необязательно.

— А критик из «Эвенто»? Ты его звал.

— Пришёл, — Хулио расцвёл. — Обещал колонку в субботний выпуск. Целую колонку, Джо.

— Отец знает?

Румянец у брата слегка поблёк.

— Отец был занят.

— Отец последнее время всем занят, — Джозеф отпил виски и подержал его на языке, дожидаясь, пока внутри разольётся тепло. — Ты открываешь коллекцию, о которой напишет «Эвенто», а он собирает семейный совет, чтобы мы помирились с Виктором. Расставил приоритеты, ничего не скажешь.

Дальше давить не стоило, иначе брат заупрямится и начнёт защищать отца.

Джозеф свернул на скачки, оттуда на нового повара и на подъездную аллею, которую четвёртый год собираются переложить. Хулио отвечал охотно и постепенно возвращался в благодушие. Бутылка виски опустела на половину.

Спички Джозеф зажёг только на второй сигаре брата. Серная головка чиркнула, и к табачному духу примешался короткий кислый запашок.

— Ты сделал правильно, что сказал тогда за столом, — обронил он между делом.

Хулио замер с сигарой у губ.

— Ты про Виктора?

— Про него. Ты говорил искренне. На это нужен характер.

— Кто-то же должен, — Хулио выпустил дым в сторону приоткрытой створки. — Я не бизнесмен, я это признаю, но глаза у меня есть. Виктор третирует всех подряд, а мы обсуждаем, как бы никого не обидеть.

— И что ты получил за прямоту?

Брат нахмурился.

— В смысле?

— Отец тебя осадил при всех, — Джозеф пожал плечами. — «Хулио, ты зря поднял эту тему». Я запомнил дословно, потому что ко мне он так не обращался.

Хулио дёрнул щекой. Он тоже запомнил.

— Отец не хотел ссоры.

— Отец не хотел ссоры с Виктором, — мягко поправил Джозеф. — С тобой он поссориться не побоялся.

Тишину заполнило потрескивание сигары.

Джозеф не торопил. Он давно заметил, что брату нужно время, чтобы обида дошла до места назначения. Ум у Хулио был неповоротливый, зато если уж запомнит, так на долго.

— А ещё он тебя поправил, — добавил Джозеф.

— Ерунда какая, — Хулио отмахнулся слишком быстро. — Я и не обязан помнить всех его подмастерьев.

— Разумеется, не обязан. Только выглядело это так, будто ты говоришь о том, чего не знаешь, а он тебя вежливо ставит на место. И сразу после этого закончил разговор. Поднял ладонь и закончил. Тебя, взрослого женатого человека, оборвали на середине и ушли из-за стола.

Хулио поставил бокал на подлокотник.

— Я заметил.

— Да, — Джозеф улыбнулся тепло, по-родственному. — Ты не дурак, Хулио. Ты просто добрее, чем надо.

Лесть требовала осторожности. Перебор, и брат заподозрит неладное, недобор, и разговор уйдёт в никуда. Джозеф выдал ровно ту порцию, которую Хулио проглотит не жуя.

Тот и проглотил.

— Меня в этом доме держат за декорацию, — он покрутил бокал, глядя, как херес ловит свет лампы. — Картины, выставки, полоса в газете, которую я вымаливаю полгода. Ладно, пусть. Но я не позволю мальчишке разговаривать со мной в таком тоне.

— Ты можешь себе позволить обижаться, — Джозеф качнул стаканом. — Я нет.

— Это ещё почему?

Джозеф помолчал, подбирая слова, хотя они были давно готовы.

— Потому что ты свободен, а я нет, — он смотрел не на брата, а в тёмный сад за створкой. — Ты никогда не искал, на кого равняться. Просто пошёл своей дорогой, занялся тем, что тебе по душе, и отец в конце концов это принял. У тебя своя жизнь, Хулио. Своё имя в афишах.

— Ну, положим, принял он не сразу.

— Принял. А теперь посмотри на меня. Я пятнадцать лет делаю всё для него. Учился там, где он велел. Работаю там, куда он поставил. Женился бы на той, на кого он показал бы пальцем, если бы дошло до этого. У меня нет своей дороги, у меня есть его дорога, и я по ней иду с восемнадцати лет.

Он допил виски и поставил стакан на столик аккуратно, чтобы не звякнуло.

— А потом появляется младший и за три месяца задуривает ему голову. И вот я уже извиняюсь по бумажке перед человеком, который в восемнадцать лет валялся в подворотне.

Горечь была настоящая, врать тут не приходилось, и оттого фраза легла как надо. Джозеф давно понял, что убедительнее всего звучит правда, сказанная вовремя и в нужную сторону.

Хулио развернулся в сторону брата.

— Джо, ты серьёзно перед ним извинялся?

— Отец попросил.

— И ты…

— И я, — Джозеф развёл руками. — А что мне оставалось? Мне ещё сидеть с ним на планёрках. Тебе проще, ты в конгломерате не служишь.

Дальше следовало замолчать. Он подлил Хулио хереса и стал разглядывать носки собственных туфель.

Молчание затянулось.

— Мне не нравится, как он себя ведёт, — наконец проговорил Хулио.

— Мне тоже. Только сделать я ничего не могу.

— Зато я могу.

Джозеф поднял голову, чтобы это выглядело удивлением.

— Не лез бы ты в это, брат. Отец узнает, и достанется тебе, а не ему.

— Отец узнает, если делать глупости, — Хулио подался вперёд, и кресло под ним скрипнуло. — А глупостей я делать не собираюсь. Я тебе больше скажу: тут даже пачкаться не придётся. Его надо проучить. Один раз, но так, чтобы он это запомнил и понял, откуда прилетело.

— И как ты себе это представляешь?

Средний брат затянулся, выпустил дым и заулыбался.

Улыбка Джозефу не понравилась. Слишком довольная для человека, которому мысль пришла в голову только сейчас.

— У меня есть идея, — сообщил Хулио.

* * *

Съемочная площадка фильма.

Второй съемочный день начался в половине шестого, и Катрин это вполне устраивало.

В гримерке, куда ее отвели, пахло лаком для волос, и пудрой. Гримерша работала молча, поворачивала ей голову двумя пальцами за подбородок и хмурилась на собственную работу. Катрин сидела прямо и не мешала.

Терпимо. На военных сборах бывало хуже.

Максимо оказался не тем добродушным болтуном, каким выглядел на экскурсии.

На площадке он превращался в жестокого и въедливого начальника, который знал, чего хочет. Половину распоряжений он выкрикивал через весь павильон, вторую половину проговаривал ей на ухо за десять секунд до команды.

— Взгляд ниже. Пальцы не сжимай, ты ещё не поняла. Поймёшь на слове «поздно». Работаем.

Стукнула хлопушка.

Катрин делала так, как велели.

Она не спорила, не переспрашивала дважды и не выясняла, зачем именно ниже и зачем именно пальцы. Приказ отдан, задача ясна, остальное разберём после боя.

Между дублями ей подносили стакан воды с трубочкой, чтобы не смазать помаду, и Катрин пила, кивала и возвращалась на отметку.

Максимо остановил её только на двенадцатом дубле.

— Снято! — он развернулся к оператору. — Печатаем этот и десятый.

По площадке пошла возня. Осветитель наверху загремел чем-то по ферме, женщина с папкой начала вычёркивать сцену из листа, а помощник побежал за следующей хлопушкой.

Второй режиссёр подошёл к Максимо и негромко произнёс:

— Прошлая актриса нам за такое устроила бы спектакль. Помнишь, как она уходила в вагончик после третьего дубля?

— Не поминай, — отмахнулся Максимо.

Катрин сделала вид, что не расслышала, и пошла к стойке с водой.

За сутки об ушедшей актрисе успели высказаться все, от гримёрши до водителя автобуса с массовкой, и выходило, что человека потеряли не самого хорошего. То не так, свет не тот, макияж потек.

Катрин опустилась рядом.

Карла не обернулась. Она смотрела, как на площадке переставляют свет под следующую сцену, и шевелила губами, повторая свои реплики.

— У тебя даже образования нет, — наконец обронила она.

— И тебе доброго дня.

— Я серьёзно, — Карла развернулась к ней. — Ты в кадре второй день, а Максимо снимает дубль и уходит довольный.

— Мне приказывают, я делаю, — пожала плечами Катрин.

— Угу.

Она поддела носком туфли обрывок гримировальной ваты на полу.

Катрин присмотрелась к ней внимательнее.

Обиды в голосе не было, и зависти тоже.

— Тебя учили быть фотогеничной, — проговорила Катрин. — И на экране, ты и вправду, выглядишь лучше всех.

— Хоть где-то первая.

Возразить было нечем.

Катрин забрала у ассистента второй стакан воды и вручила его Карле. Та приняла, отпила и немного оттаяла.

После обеда снимали сцену у окна.

Люсия узнавала то, чего знать не хотела, и, по замыслу, должна была сначала держаться, а потом сломаться на одной фразе. Максимо объяснял это минут пять, размахивая свёрнутым в трубку сценарием, и в конце добавил, что слёзы нужны настоящие, потому что воду камера всегда выдаёт.

— Готова?

— Готова.

— Мотор.

Катрин отработала первую половину сухо, как и просили.

Она произнесла реплику, повернулась к окну, за которым вместо улицы стояли прожекторы и стремянка, и дала себе три секунды.

Слёзы полились, как по команде.

Катрин договорила фразу до конца, сорвав дыхание ровно там, где было отмечено карандашом в сценарии.

— Стоп, — хрипло произнёс Максимо. — Снято.

Павильон замер на секунду.

Потом кто-то у камеры выдохнул, и площадка загудела снова.

Катрин промокнула щёки платком, и к ней начали подходить актеры с площадки.

Исполнитель главной роли, крепкий мужчина за сорок, встал напротив и скрестил руки. Рядом пристроилась актриса, игравшая мать. Подтянулись гримерша, и помощница по костюмам.

— Это было хорошо, — начал главный герой. — Как вы это делаете так быстро?

— Через раз выходит, — призналась Катрин.

— Учитывая, что вы новичок… Да даже для опытного актера, так быстро пустить слезу, это надо уметь.

— Есть приём? — встряла гримерша.

Катрин подумала, стоит ли отвечать честно.

— Есть, — решилась она. — Я вспоминаю душ.

Все притихли.

— Что вспоминаете? — переспросила актриса.

— Душ. Горячую воду. Я четыре года служила, и последние полтора года мы были в таких условиях, что мыться приходилось где попало. Речка, каска, дождь, если повезёт. И я всё это время думала о горячем душе.

Она пожала плечами.

— Стоило вспомнить, как я стояла по колено в жиже, и на глазах наворачиваются слезы.

— Дева Спасительница, — выдохнула помощница по костюмам.

Актриса растроганно закивала. Главный герой одобрительно хмыкнул и сообщил, что этому приему учат в актерской школе. Максимо, стоявший чуть позади, поднял большой палец.

Катрин стало неловко.

Но тут заговорила Карла.

— Я тоже как-то жила без душа, — сообщила дэ Леон в наступившей паузе. — Это был ад.

Головы повернулись к ней.

— Расскажите, — попросила тихо актриса.

— У дедушки. Целое лето, мне было четырнадцать.

— И что было дальше? — подался вперёд главный герой.

— Там был только бассейн, — Карла вздохнула. — В доме шёл ремонт, воду в крыле отключили на всё лето, и остался только бассейн. Слава Деве, подогреваемый, иначе я бы там умерла. Я в нём плавала каждый день, а сама мечтала о горячем душе и нормальном шампуне, который не сушит волосы.

Она закончила и обвела всех глазами, ожидая понимания.

Но у всех лица были каменными.

— Ммм, — протянул главный герой.

— Понятно, — добавила актриса.

Гримёрша молча развернулась и пошла к своему столику.

Карла так и не поняла, что произошло.

* * *

Истории запустили в полночь, и к утру мы получили первые отзывы.

— Всё плохо, сеньор, — с дрожью в голосе заявил Матео.

— Садись. Кофе будешь?

— Не буду, — он положил отчеты на стол и остался стоять. — Вы почитайте.

За окном визжала болгарка, строители резали уголок под новые ворота, и звук этот вгрызался прямо в затылок.

Отзывы делились на три кучки.

Первая спрашивала, зачем нужны кружки над лентой. Вторая возмущалась, что фотография пропадает через сутки. Третья писала, что новая функция тормозит. Хотя это больше относилось к сети.

— Видите? — Матео навис над столом. — Им не нравится. Некоторые вообще пишут, что мы им ленту испортили.

— Угу.

— Сеньор, это провал.

Я отложил отчет и посмотрел на него.

Матео много часов смотрел в чужие буквы, и от этого у него сместилась картина мира. Обычное дело для новичка. Человек, который читает отзывы подряд, к вечеру искренне верит, что весь мир его ненавидит, потому что довольные молчат, а недовольные пишут.

— Сколько историй выложили с момента запуска?

Матео моргнул.

— Не считал.

— Вперед, — мотнул я головой на выход.

Он вернулся через десять минут.

— Восемь тысяч четыреста, — он сглотнул.

— А теперь посчитай, сколько человек написали, что им не нравится.

— Ну… меньше сотни…

— Восемь тысяч выложили и меньше сотни недовольны, — я подтянул к себе кружку с остывшим кофе. — У тебя в голове это провал.

Матео сел наконец.

— Ты им дал новую привычку, но она не закрепляется за несколько часов.

Я отпил и поморщился, кофе успел остыть.

— В прошлой… — я вовремя свернул. — Первые дни всегда одинаковые. Людям неудобно, людям непонятно. Через месяц они уже забыли, что им не нравилось, а ещё через год ругаются, если ты попробуешь это убрать.

— А если не привыкнут?

— Тогда через две недели посмотрим на цифры. По первому дню не судят, дружок.

Матео с сомнением спросил:

— Значит, ничего не откатываем?

— Ничего. Смотрим за тем, сколько человек открывает кружки повторно и сколько выкладывает вторую историю после первой.

Он кивнул, забрал отчеты, и ушел заметно бодрее

Я допил гадость в кружке и стал собираться.

Дорога до лаборатории заняла минут сорок.

Хавьер вёл неспешно, на перекрёстке нам пришлось пропустить свадебный кортеж с лентами на решётках радиаторов.

Табличку у двери лаборатории сменили на новую, латунную, и она вызывающе блестела на фоне остальных, выцветших вывесок.

Идальго встретил меня на лестнице.

Седой, сухой, в халате поверх рубашки с галстуком.

— Сеньор дэ Фуэго. Не ждали вас сегодня.

— Я без предупреждения. Покажете мне фракцию?

Он приподнял брови, но расспрашивать не стал.

Мелкая зелёная крошка, тусклая, без всякого блеска, похожая на битое бутылочное стекло. Я взял щепоть двумя пальцами. На ощупь она оказалась суше, чем я ждал, и слегка тёплая, хотя лежала в холодной комнате.

— Она греется?

— Отдаёт, — Идальго придвинул мне табурет. — Крупица всегда что-то отдаёт. Смотрите.

Я сел к окуляру и покрутил винт.

Крошка распалась на грани и сколы. Каждая частица держала внутри мутноватую искру, и искры эти жили сами по себе.

Ради общего развития я просидел так минут двадцать.

Кабрера принесла второй лоток, следом третий. К концу осмотра рукав пиджака был в зеленоватой пыли, а я примерно понимал, с чем имею дело, и это меня совершенно не устраивало.

— Собирайте всех, — я поднялся от микроскопа. — Втроём, полчаса, в переговорной…

Сели в комнате с длинным столом, где я общался с ними впервый раз.

Я выложил на стол Вифон и рядом с ним снятую крышку.

— Знаете, что это?

— Ваш телефон, — осторожно произнёс Ферран.

— Я про то, что внутри.

Аккумулятор Рафаэля лежал на столе. Я подцепил ногтем клипсу и раскрыл его.

— Смотрите внимательно. Это ёмкость. Корпус с отражающей оправой, внутрь засыпана фракция, сверху контакты. Всё. Мы просто сделали ящик правильной формы и правильной толщины.

Трое склонились над столом.

— Фракция держит заряд и питает устройство. Продавать её никому не интересно, потому что ни на что серьёзное она не годится. Я взял то, что валяется, и нашёл ему применение. Вот и весь секрет.

Идальго снял очки и потёр переносицу.

— Сеньор дэ Фуэго, а что от нас требуется?

Хороший вопрос, и главное, вовремя.

— Сейчас у меня есть небольшой запас, — я закрыл крышку. — Фракцию на внутреннем рынке выкупили полностью, я вожу её из Галлии, и это дороже. Дальше будет только хуже. Как только кто-нибудь ещё сообразит, что из мусора можно делать батареи, цена уйдёт в потолок, и я окажусь привязан к сырью, которого мне никто не гарантирует.

— Логично, — кивнула Кабрера.

— Поэтому мне нужен другой способ. Не обязательно завтра, но искать надо начинать сегодня. Вы трое годами работаете с кристаллами, и знаете о них больше, чем все мои инженеры вместе взятые. Думайте вслух, я слушаю.

Наступила тишина.

Учёные переглянулись, и я по опыту знал, что сейчас либо начнётся мычание, либо кто-то откроет рот и всё изменится. Иногда достаточно вслух разрешить людям сказать глупость.

Первым не выдержал Ферран.

— Если вы уже используете продукт распада, — он оглянулся на старшего, — то, может, получится использовать его ещё раз.

— Поясни.

Идальго вздохнул и придвинул к себе чистый лист.

— Позвольте мне. Тобиас торопится.

Он нарисовал в углу листа кружок и рядом с ним россыпь мелких точек.

— Целый кристалл со временем распадается. Это его природа. От него остаётся то, что вы держали в лотке. Каждая крупица сохраняет собственный заряд, вот здесь, внутри. Заряд небольшой.

Карандаш соединил точки короткими штрихами.

— Крупицы обмениваются им между собой, но только на малой дистанции. Прижмите их плотно, и они начинают вести себя как одно тело. Рассоедините, и связи нет.

— Отсюда толщина корпуса, — вставила Кабрера.

— Именно, — Идальго постучал карандашом по рисунку. — Ваш инженер, сам того не зная, попал в рабочий диапазон. Проблема в другом. Прежний объём энергии фракция не отдаёт. Ни при какой плотности.

— Насколько меньше?

— В разы. Поэтому её и не покупают. На ней держат дежурные лампы в подъездах, аварийное освещение на складах, указатели.

Ферран не утерпел снова.

— И она почти вечная. Раз в двадцать лет купил и забыл.

— Оборота нет, — закончил за него Идальго. — Товар долговечный, спроса нет, склады забиты. Она лежит по всей стране мёртвым грузом.

Тут он поднял палец, и я насторожился.

— Но это только половина сырья.

— В смысле половина?

— При распаде выходит две части, — Идальго снова взялся за карандаш. — Первая, крупная, и есть ваша фракция. Вторая мельче на порядок, обычный зелёный песок. Его отсеивают на выходе и выбрасывают. Просто высыпают в отвал.

Я подобрался.

— Сколько его?

— Столько же, сеньор. Примерно поровну.

Кабрера подошла к шкафу и вернулась с банкой, в каких обычно держат крупу. На дне лежало с горсть чего-то зелёного и почти невесомого на вид.

Я открыл крышку и запустил внутрь палец.

Ощущение вышло странным. Пудра, а не песок, она липла к коже и оставалась на подушечках тонким налётом.

— Заряд он держит хуже фракции, — Кабрера убрала банку подальше от края стола. — Значительно хуже. Зато он пластичен. Его можно прессовать, спекать, вводить в связующее. Крупная фракция ничего этого не терпит, она просто крошится дальше.

— Эксперименты были?

— Были, — Идальго кивнул. — Не у нас, но были. Лет пятнадцать назад пробовали сплавлять песок, чтобы довести его до стабильного состояния и получить единое тело вместо россыпи. Идея правильная. Если частицы работают как целое только вплотную, значит, надо сделать их одним телом физически.

— И?

— И у этого есть последствия.

— Какого рода?

— Разного, сеньор дэ Фуэго, — Идальго выдержал мой взгляд. — Мы работали с чужими отчетами. Дайте мне неделю, я подниму эти бумаги и скажу точнее.

Перед глазами встала обожжённая щека Рафаэля.

Я представил, как в подвале этого домика троих человек накрывает такой же вспышкой, и мне немедленно расхотелось торопиться.

— Хорошо. Что вы предлагаете?

— Поработать в эту сторону, — Идальго сложил руки на листе. — Провести ряд опытов. Сначала на маленьких оборотах, за защитой, с полным протоколом. Мы не обещаем результата, сеньор, но если получится, это сильно упростит вам задачу.

— Сроки?

— Не могу точно сказать. — честно признался ученый.

— Деньги?

Кабрера и Ферран одновременно посмотрели на старшего, и Идальго аккуратно, будто стесняясь, назвал сумму.

— Умножьте на три, — я достал ежедневник. — Закупку оформляйте через Еву, минуя Кампоса. Всё что нужно для безопасности заказываете без вопросов, не экономьте на защите. Каждую неделю короткий отчёт мне на стол, даже если за неделю ничего не вышло. Особенно если ничего не вышло.

— Принято, — Идальго быстро записал.

— И последнее. Никакой самодеятельности с большими объёмами. Если кто-то из вас захочет посмотреть, что будет, если взять побольше, пусть сначала придёт ко мне и попросит разрешения. Я не шучу.

Уезжать я в итоге раздумал.

Просидел с ними до вечера, слушал, задавал вопросы, половину из которых, судя по лицам, задавать не следовало.

Часам к девяти в комнате горела одна настольная лампа, стол был завален листами, а я поймал себя на давно забытом ощущении.

Когда-то у меня был целый отдел, куда я заходил только за тем, чтобы посидеть с людьми, которые спорят о том, чего пока не существует.

Домой Хавьер вёз меня уже по пустым улицам.

Я уснул, как только голова коснулась подушки.

Разбудил меня телефон.

За окном едва серело, часы на тумбочке показывали начало седьмого.

— Босс! — Ева была бодра до тошноты. — Бунт на корабле!

Я перевернулся на спину и уставился в потолок.

— Кто бунтует. Разработчики?

— Босс…

— Если разработчики, то бунт маленький, — язык ворочался плохо. — Купи им конструктор, пусть собирают…

Пауза на том конце вышла озадаченной.

— Кого купить?

— Забудь. Что случилось?

— Откройте Виду. Ленту откройте, прямо сейчас.

Я сел на кровати, потянулся за Вифоном и открыл ленту.

Вчера в Фаворе открылась выставка.

Современное искусство, закрытый показ, фамилию художника я видел впервые, зато слово «популярный» стояло в каждой второй заметке. Центральным экспонатом шла инсталляция.

За накрытым столом сидели шесть фигур.

Люди в натуральную величину, в обычной одежде, на обычных стульях. Перед каждым тарелка, бокал, приборы. И каждый уткнулся в телефон, который держал под столешницей, как школьник на уроке.

Лица у фигур были стёрты.

Я разглядывал её минуты три и вынужден был признать, что сделано сильно.

Телефоны в руках у фигур были, вот те раз, Вифонами.

Корпус, скруглённые углы, кнопка, наш логотип на задней крышке. Художник или его помощники купили шесть штук и вложили их в гипсовые ладони.

По стенам зала висели картины.

Их было около десятка, и все на одну тему. Ребёнок за столом, вокруг которого родители светятся синим экранным светом. Человек в толпе одинаковых людей с одинаковыми аппаратами. Череда лиц, вытянутых в очередь к чему-то, чего в кадре нет.

На двух работах я разглядел синие буквы моей соцсети.

Я прокрутил ленту ниже и пробежался по названиям.

Зависимость. Компульсивное использование, человек лезет в аппарат по двести раз в день и сам не замечает, зачем.

Падение способности удерживать внимание. Люди разучиваются читать длинное и думать долгое.

Тревожность и вечное сравнение себя с чужой витриной, где у всех праздник, море и новая машина.

Расслоение и информационные пузыри, где каждый слышит только эхо собственного мнения.

Сбор персональных данных в объёмах, о которых пользователь не догадывается.

И отдельным разделом дети. Подростки, у которых всё это ложится на несформировавшуюся голову.

Я дочитал и положил телефон на колено.

Мерзость ситуации была не в том, что нас облили. Мерзость была в том, что по каждому пункту мне возразить нечем. Всё это правда, я знаю это лучше любого художника, потому что видел, чем оно кончается, и всё равно строю ту же машину, только быстрее остальных.

Заметки вышли почти одновременно.

Шесть изданий за один вечер. Это точно не случайность. Прессу позвали заранее, раздали материалы и объяснили, куда встать.

Я пролистал ленту до конца и проверил ещё раз.

«Периодика» молчала.

Единственная газета в Валентии, которая должна была радоваться такому подарку сильнее всех, не заметила выставку вовсе.