Марк сидел на пороге церкви, обняв Прима за вздрагивающие плечи. Отчаянный мальчишка сломался. Несчастье, случившееся с Севером, совсем подкосило его. Марк даже ругать его не стал, просто сел рядом. И адвокат тоже сел, не боясь испачкать и без того не слишком чистую далматику.

— Спасибо тебе, Виктор, — сказал Марк. — Надоумил.

— Мне заплачено, — пожал тот плечами. — Я просто выполняю свою работу. Этому юноше нет четырнадцати, а значит, он считается impubes, не достигшим зрелости. Домиций Ульпиан в своих трудах утверждает, что таких преступников нельзя карать, как взрослых. Они не ведают, что творят ввиду малоумия.

— Так его отпустить могут? — Марк в изумлении поднял брови.

— Не все так просто, — поморщился Виктор. — Есть норма, которую ввел Юлий Павел, величайший из пяти великих юристов. Он писал: Malitia supplet aetatem.

— Злой умысел восполняет недостаток возраста, — повторил Марк и нахмурился. — Потому Прим и говорит, что ему двенадцать?

— Да, — кивнул Виктор. — Если выяснится, что ему больше тринадцати, обвинительный приговор почти гарантирован. А так… А так у нас еще есть шанс. Только надо будет подумать, где он взял нож. Если докажут, что он принес его для убийства, мальчишке конец.

— Как надо поступить? — к ним подошел отец Филипп и встал рядом.

— Сказать правду, — ответил Виктор. — Ну, почти правду… Заявим, что Прим не закоренелый преступник, а впавшее в грех дитя. Он увидел несправедливость и вмешался так, как подсказало ему сердце.

— Ты сможешь сказать все это на суде? — задумался отец Филипп.

— Нет, — горестно покачал головой Флавий Виктор. — Я был адвокатом в Британии. Здесь же я никто. Пока мое имя не внесут в матрикул городского суда, я могу лишь составлять бумаги и давать советы. Говорить перед судьей мне не позволено, но хорошую речь я напишу.

— Внести в матрикул? — пресвитер сложил руки на груди. — Я попробую что-нибудь с этим сделать. Слово отцов кое-чего стоит в этом городе.

— Ушам своим не верю, — прошептал юрист. — Меня внесут в матрикул? Воистину, благословен тот день, когда Север подошел ко мне на форуме.

— Что с ним? — спросил Марк.

— Мы вытащим его, — махнул рукой Виктор. — Это сложно, делом интересуется сам префект Симмах. Он жаждет крови, но святые отцы наседают. Тут нам повезло. Префект крещен, но он из языческой семьи. Ему не нужна вражда с пресвитерами.

— Угу, — глубокомысленно заявил Марк, который, к стыду своему, и малой части сказанного не осознавал. А Виктор продолжал.

— Мальчик признался в убийстве. Он во всеуслышание заявил, что у него не было сообщников. А это значит, что всех задержанных отдадут родным. Они теперь никому не нужны. Ну, кроме тех, кто виновен еще в чем-то.

— Что будет с этим, — Марк дал Приму легкий подзатыльник, — искателем справедливости?

— Если меня внесут в списки адвокатов, я постараюсь добиться его передачи под опеку церкви, — осторожно ответил юрист. — Надо будет доказать, что его обуял Нечистый, и он впал в тяжкий грех. Кому, как не святым отцам помочь ему. Если пресвитер поручится за него, дело можно выиграть.

— За порог титула ни ногой, дурень! — Марк погрозил Приму пальцем. — Иначе ты просто не доживешь до суда. Сначала скажешь под плетью, что тебе двадцать пять, а потом признаешься в убийстве Кенн… в убийстве августа Коммода признаешься.

— Да не убивал я никакого Коммода, — непонимающе посмотрел на обоих Прим. — Я даже не знаю кто это.

— Ничего страшного, дружок, — погладил его по голове адвокат. — Подумаешь, этот император умер двести лет назад. Марк прав. Если за тебя возьмется мастер-палач, ты признаешься в чем угодно. И как умышлял, и как убивал. И даже всех сообщников сдашь. Это же Рим…

* * *

Севера забрали из префектуры через несколько дней. За крупную взятку и с большим трудом. Он так разозлил всех, что подкупленный нотарий пошел на хитрость и сказал, что упрямый донатист вот-вот умрет. Теперь Север лежал на телеге и бредил. У него начался жар, а раны на спине воспалились. От него разило гноем и тяжелым смрадом тюрьмы. В подвале префектуры нет ни бань, ни отхожих мест. Децима шла рядом и плакала, поглаживая его по спутанным волосам. Она шептала едва слышно:

— Святая Екатерина! Сохрани его для меня. Бог послал мне хорошего человека, так не отбирай… Умоляю…

Марк шел рядом и хмуро молчал. Он понять не мог, что сподвигло этих двоих совершить подобную глупость. Убийство чиновника или руководителя коллегии приравнивалось к мятежу. Ослабевшее государство карало за такое без пощады. Чего они добились? Того, что избавили пекарню от штрафа на солид? Так после выборов епископа придет новая проверка, и штраф наложат опять. Тут с этим быстро.

— У меня один выход, только один… — шептал Марк, обмывая от гноя истерзанную спину друга. — Церковь надо пускать в дело. Если Евлалий станет епископом, мне конец. Раздавят в тот же день. Надо ставить Бонифация. А как?

На этот вопрос у него ответа не нашлось, и Марк вздохнул, окуная растрепанную тряпицу в солевой раствор. Он уложил ее на спину, не слушая протестующих воплей Децимы и стонов Севера.

— Ты чего разнылся? — строго спросил Марк, заливая ему в рот воду. — Как экзакторов резать, так мы бежим, теряя сандалии. А как лечиться, так стонем. Терпи, чтец, иподиаконом станешь.

Север слабо улыбнулся и обмяк. Ему не привыкать муки терпеть.

— Децима! — Марк повернулся к заплаканной вдове. — Много воды и частая смена повязок. Соль вытянет гной. Мешай один к десяти, не больше и не меньше. А я вечером приду. Поняла?

— Поняла, — часто-часто закивала та. — Все сделаю, как ты велел. Молиться день и ночь буду.

— Это не помешает, — с серьезным видом сказал Марк. — Но, пока молишься, не забывай повязки менять. А я, с твоего позволения, пойду. У меня дела.

На удивление, дела и без него шли неплохо. Марк еще раз убедился, что люди во все времена одинаковы, а старая истина: «Все, что не является некрологом, послужит рекламой», работает даже в древнем Риме. Тихий протест против власти привел к тому, что чебуречная Зои превратилась в городскую достопримечательность, а пироги от Тита и Марка стали брать вдвое чаще. Экзакторов в Риме ненавидели люто, до скрежета зубовного, а потому римляне щедро бросали медяки матери отчаянного паренька, удивляясь необычному вкусу гуннских пирожков.

— Как дела, Зоя? — спросил он, сунув голову в лавку.

— Да сдохну скоро, — обреченно сказала бывшая проститутка. — Тяжек честный хлеб, Марк. Зато и зарабатываю я, как между Примом и Секундом… Когда молода и красива была. Не то что сейчас. Прим! Мальчик мой!

Тут она всхлипнула в переживаниях. Суд еще не скоро.

Сыновья ей помогали вовсю. Секунд резал мясо и лук, Франк принес дрова, а Гунн лепил чебуреки вместе с матерью, бросая их в кипящее масло. Марк не стал мешать и пошел домой. Они вечером встретятся, когда выручку делить будут. У Леты не забалуешь. Она наизусть помнила закладку мяса и лука, а тесто и вовсе шло из пекарни. Его подмастерья готовили.

В пекарню Тита народ тоже валил валом. Про нее теперь знали вообще все, а многие даже припоминали, как юный убивец приносил им заказ. Они видели его в церкви, где он каялся перед иконами святых. Что характерно, весь Рим был уверен, что это Марк с Титом экзактора завалили, выйдя сухими из воды. Теперь им люто завидовали, считая невероятно удачливыми проходимцами. Еще бы! Целый солид сэкономить! Моральная сторона вопроса горожан волновала не слишком. Ну где, скажите, мораль и где экзактор?

Незнакомый, звероватого вида мужик с плетеной корзиной и надписью на спине зашагал вниз по Спуску, постукивая крепким посохом. Тит начал взрослых на доставку нанимать. Деньги неплохие, а детей вот-вот грабить бы начали. Варнаки пронюхали, где поживиться можно. А этот, если что, посохом отобьется. А то, может, и нож под туникой прячет. Морда у курьера суровая.

— Как дела идут, мама? — спросил Марк, зайдя в лавку.

— Слава господу, — осторожно ответила Марцелла, что в ее исполнении означало высшую степень довольства. — Грех жаловаться, сынок. Никогда не пекли столько. Иди пока, не нужен ты. Квинт с парнями справляются.

— Ну, не нужен и не нужен, — обрадовался Марк. Решил: сяду со стаканчиком вина и буду умные мысли думать.

Он вышел во двор, умостился около грубо сколоченного столика и налил себе. Тут мать с отцом теперь часто заседали. Вот и кубки их стоят. Как молодые стали. Марк слышит, как они возятся по ночам. Перегородка тоненькая.

— Им ведь и сорока нет, — хмыкнул он. — Молодые совсем, а сами себя стариками считают. Вот времена…

— И-и-и-и! — Лета обняла его сзади, покрывая поцелуями щеки, лоб, нос…

— Братик, я тебя люблю! Ты такой! Такой!

— Ты чего это разошлась? — обнял он ее, вдыхая аромат чистого девичьего тела, дыма и хлеба.

— Это ведь ты? — уставила она на него палец. — Ты устроил так, чтобы отец Филипп Русцию денег занял? Я знаю! Он теперь свободен! Свободен! И лихвы нет! Меня Сергий замуж зовет!

— Ты ему ничего не сказала? — отстранил ее от себя Марк.

— Нет, — замотала головой Лета. — Я что, дура по-твоему? Кто же будущего мужа такими словами унизит? Это глупее Евфимии надо быть.

— Молодец, — поцеловал ее Марк в чернявую макушку. — Только замуж ты сейчас не пойдешь. Я тебя не пущу.

— Почему? — глаза Леты начали наполняться слезами, превращаясь в две влажных сливы. — За что ты так со мной?

— Ты себя видела, сестра? — Марк поставил ее перед собой и покрутил. — Ты же как веточка тонкая. Помрешь в родах.

— Не помру, — брызнула та горючими слезами. — У меня уже полгода как женская кровь идет. Я могу замуж!

— Пока не обабишься, не пойдешь, — покачал головой Марк. — Я не разрешу.

— Ты не отец мне, — зарыдала Лета. — Ты чего это себе позволяешь?

— Пойдешь за своего Сергия, но позже, — утешил ее Марк. — Когда сиськи и задница появятся. Я договорюсь.

— И-и-и-и! — снова завизжала Лета и убежала счастливая.

А Марк налил себе еще немного и почти уж выпил, как вдруг послышалось:

— Ты Марк, которого старшим зовут?

Напротив него стоял ровесник. Худой парень, мосластый, но явно очень сильный. Лицо угловатое, словно рубленное топором. Волосы рыжеватые, глаза быстрые, злые. Уличный босяк. Он, кстати, босой.

— Я, — подобрался Марк. Опасный малый, очень опасный.

— Я с того берега, — гость без спроса сел за столик и налил себе вина в пустой кубок. — Человек от тебя приходил, сказал, что ты хлебом платишь за тех, кто тебя покалечил. Так?

— Так, — поднял кубок Марк. — Твое здоровье…

— Берт, — оскалился тот. — У меня имя германское, длинное. Его не выговаривают здесь. Так что просто Берт.

— Как скажешь, — стукнулся с ним Марк. — Ты нашел их?

— Нашел, — кивнул тот. — Начал Прима искать, а его нет нигде. Народ в Субуре онемел просто. И смотрят все зверем. Думал, поколотят меня. Почему так?

— Прим экзактора зарезал, — пояснил Марк. — В церкви сейчас прячется.

— О-ох! — округлил глаза Берт и поставил кубок. — Я слышал про это. Отчаянный малый, уважение ему от нас всех. Я бы не рискнул. И за что вы его?

— Зарезали, значит, было за что, — напустил туману Марк, и Берт понимающе кивнул. — А на людей не обижайся. У нас в Субуре болтать с чужаками не принято. Правило у нас такое: силенциум, молчание. Все, что в Субуре произошло, в Субуре и остается.

— Круто дела ведешь, старший, — уважительно посмотрел на него Берт. — Что ж ты человека своего не уберег? Ему теперь смерть лютая грозит.

— Он не умрет, — отхлебнул Марк. — Его вытащат.

— Чудеса-а, — растерялся варнак. — Слухи ходят, что какой-то пекарь большие дела в Субуре проворачивает, но я не думал, что это ты. Что с людишками делать? Если заплатишь, зарежем и в Тибр бросим. Или на видном месте оставим и слух пустим, от кого привет, значит…

— Не нужно лишней крови, — покачал головой Марк. — Просто палками проучим. Я бы и этого не стал делать, но оскорбление спускать нельзя. Уважать перестанут. Сегодня этих простишь, а завтра людей с моим товаром грабить начнут. А потом кто-нибудь сестру обидит. Нет, Берт, людей накажем соразмерно их вине. Только для начала узнать надо, кто их на это дело подрядил.

Бродяга ушел, а Марк с облегчением выдохнул. Не так-то просто исполнять непривычную роль перед тем, кто слабину чует шкурой. Пока слава работает на него, но кто знает, что будет потом? Если его слабину почуют такие вот Берты, разорвут в момент.

* * *

Да, это были они. Пятеро варнаков из Заречья, которых наняли за серебро поучить одного наглого человечка. Работа привычная, деньги хорошие. Вот они и согласились. Варнаки даже не думали отпираться. Умолять не стали, лишь смотрели обреченно, не ожидая ничего хорошего. Неспроста ведь в твое жилище вламываются на рассвете, приставляют к шее нож и вяжут по рукам и ногам.

Марк брезгливо оглядел очередное бандитское логово. Сарай, где когда-то держали телегу. Сейчас он пустой. На полу черепки, засохшие лужи вина и рыбьи кости. На стене висит пандура, удивительно неплохая, дорогого дерева. Видимо, из добычи. Не успели продать.

Марк снял со стены это римское подобие домры и провел пальцами по туго натянутым струнам. Их всего четыре. Инструмент гулко завибрировал, радуясь, что хоть кто-то захотел услышать его голос. Марк вздохнул и отложил пандуру в сторону.

— Кто вас нанял? — спросил он, надевая на руку кастет.

Старший из нападавших, завороженно глядя на бронзовые шипы, облизал пересохшие губы и просипел:

— Пощади, парень. Мы же не убили тебя. Имени не знаю. Молодой, бородка короткая. Сытый, одет хорошо. Волос черный.

— Это Рим, баран, — Марк пощекотал его шипами. — Тут все черные, белые только германцы.

— Седые еще есть, — выкрутился разбойник. — Этот не седой.

— Приметы имеются? — кольнул его Марк. — Ну там, родинка на щеке? Кривой нос? Шепелявит, может?

— Не знаю! Не бей этой штукой! — взвизгнул бандит, когда Марк занес руку. — Зарежь, раз пришел. Чего глумишься?

— Зубы! — вспомнил второй. — Передние зубы немного назад, как у крысы.

— Ясно. Поучите палками. Костей не ломайте, — приказал Марк.

Значит, все-таки Захарий. Его старший сын приходил договариваться. Хорош сосед. А ведь улыбался, про здоровье спрашивал… Марк повернулся к бандитам.

— А вам, люди, я так скажу: попадетесь на пути или тронете мой товар, ракам скормлю. Заживо.

Он взял пандуру и снова провел по струнам, ощутив острое, почти позабытое наслаждение.

— Это я возьму.

Марк гордо вышел из сарая, слыша, как первые удары сочно впились в человеческую плоть. Он не хотел на это смотреть. И в той жизни напрасной крови не терпел. Никогда не был мясником, как некоторые из его компаньонов, любителей «обозначить» и «уронить». Его всегда воротило от такого. Он ведь из интеллигентной семьи.

Марк провел пальцами по струнам пандуры и словно провалился в прошлое…

* * *

— И снова седая ночь! И только ей доверяю я!

Марк сидел у костра и наяривал на гитаре. Лето, море, одногруппники и Майя, которая смотрит на него заинтересованным взглядом. Он уже не раз пробовал подкатить к ней, но легкомысленная красотка на стеснительного паренька внимания не обращала. Это ведь из-за нее он на гитаре играть выучился и в КВН записался. Он из кожи вон лез, чтобы стать ярким, заметным, как некоторые однокурсники. Пока с девушками шло довольно сложно. Он неглуп, учится хорошо, но денег нет, как нет и особенных перспектив. Мама — врач, папа — проектировщик. Палат каменных не нажили. Ни ларька своего, ни магазина. Голь послеперестроечная, как она есть. У Марка даже машины нет. А потому сердцеедки с экономического факультета, просветив его женским сканером, переключали внимание на кавалеров более денежных.

— Ты знаешь, седая ночь, все мои тайны-ы-ы…

Тяжелый кайф от разбавленного спирта, смешанного с газировкой, придал Марку смелости. Он взял Майю за руку и увлек в сторону берега. Он шутил, она смеялась. А потом он ее поцеловал. И она ответила…

* * *

— Вот черт, — Марк встряхнул головой. — Что толку от воспоминаний этих!

Он уже сидел в доме Децимы, которая кормила Севера с ложечки, а тот лишь кряхтел довольно и пытался чмокнуть ее в ладонь. Вдова испуганно отдергивала руку, но не слишком старалась. Север успевал осуществить свой дерзкий план.

Марк хмыкнул. Бедные люди. Сейчас начало марта, а им до октября мучиться. Что за дурацкие законы? Он снова провел пальцами по струнам, пытаясь взять аккорд, но у него ничего не получалось. Звучание совершенно незнакомое, струн четыре. Даже он, выпускник музыкальной школы по классу фортепьяно, потерялся.

— Ты умеешь на лютне играть? — удивился Север, пришедший в почти приличное состояние. Спина очистилась от гноя и начала заживать ударными темпами. Неимоверное здоровье досталось африканцу.

— Не умею, — признался Марк, — но скоро научусь. Мне кажется, это нетрудно.

— А почему тебе так кажется? — удивился Север. — Музыка — непростое искусство. Ему учат долго. У нас в Карфагене знать своим детям покупает специальных рабов. И стоят те рабы столько, что тебе лучше не знать. А то спать не сможешь.

— Я сыграю на вашем свадебном пире, — пообещал Марк, и Децима порозовела.

Марк еще раз попробовал взять аккорд. Нет, ничего путного он извлечь не смог. Он так и сидел, перебирая струны, все больше и больше убеждаясь, что играть придется отдельные ноты. Тут еще и гриф как резонатор работает, а значит, левая рука куда важнее правой. Именно она и формирует мелодию, зажимая струны или скользя по ним. Впрочем, звучание получалось по восточному тягучим, для знакомых песен совершенно непригодным.

Марк вздохнул. Даже такие музыкальные таланты никаких дивидендов в Риме не принесут. Пандура — инструмент низменный, для таверн и свадеб простонародья. Благородные особы на кифарах играют. Только если душу потешить…

— Эй, чего задумался? — спросил Север, увидев, что друг застыл не моргая. Он сидел так уже давно и, казалось, перестал дышать.

— Да так, — Марк внезапно ожил. — Придумал, как нужного нам епископа в Риме поставить.

Звон глиняного горшка, разлетевшегося по полу, не смог заглушить горестного ругательства африканца. Он все еще хотел жрать. И Север, и Децима смотрели на Марка со священным ужасом. А тот виновато улыбнулся.

— Я это вслух сказал, да? Не обращайте внимания. Наверное, музыкой навеяло…