Всю следующую неделю Субуру трясли как грушу. По домам ходили слуги префекта и опрашивали всех подряд. Они искали какого-то мальчишку и сирийца. Пекаря Тита допрашивали раз десять, и каждый раз новые люди. Если бы вся улица не заявила, что он в тот день шагу не сделал за порог своей пекарни, плохо бы ему пришлось. Чиновники префекта грозили бичеванием и казнью на арене. Даже клятвы на святом кресте не помогли. Титу просто не верили.

— Да не делал я этого! — в сердцах заревел пекарь, когда к нему пришли в очередной раз. — Хотите, на пытку берите! Я хлеб пек! Хлеб! Меня вся улица знает! Я не варнак какой-то! Я мастер уважаемый!

— А кто это сделал? — пристально посмотрел на него чиновник. — Кого ты подговорил, пекарь, на это преступление?

— Когда подговорил? — Тит устало сел за стол. — Я же не выходил отсюда.

— А кто выходил? — наседал чиновник.

— Я выходила, — сказала Лета. — Может, это я и убила их, господин? Вы не смотрите, что тощая, я боевая с ножом.

— Уймись, дурочка, пока и тебя на пытку не взяли, — брезгливо скривился чиновник. — Сама в преступлении признаешься. А ты, пекарь, берегись. Ты под подозрением теперь. Убийство слуг императора тебе с рук не сойдет. Ты единственный, кому их смерть выгодна.

— Да в уме ли вы, господин? — горестно усмехнулся Тит. — В чем выгода моя? Что вот-вот под плеть лягу? Под плетью в чем хочешь признаешься. Даже в том, чего не делал. Не убивал я никого. Я отсюда только к закату вышел.

— Смотри, негодяй, — погрозил чиновник и вышел за порог.

Понемногу мучения пекаря Тита сошли на нет, но город как будто сквозь сито решили пропустить. Убийство чиновников префектуры — неслыханное преступление. Ничего подобного даже старики-сенаторы припомнить не могли. Только скорбно качали головами и сетовали на обнаглевшую чернь.

Волей-неволей ржавое колесо правосудия скрипнуло, и по улицам пошли нотарии префекта и стражники городских когорт. Никаких других дел у чиновников не осталось. Все силы бросили, чтобы преступление раскрыть. Они опрашивали всех подряд, а рабов секли без лишних разговоров. Пытать гражданина без доказательств нельзя по закону, а вот рабов можно. Вопль возмущения разнесся над Субурой, Виминалом и Целием. Люди не понимали, за что их имущество калечат. Может, варнак вообще не отсюда. Мало ли что какого-то писца неподалеку зарезали. Это же Рим, тут все время кого-то режут. Может, убийца давно в катакомбах прячется.

Стража пошла по городу частым бреднем, собирая и просеивая десятки пустых доносов. Сирийцев в Риме тысячи, и нескольких из них посадили в подвал префектуры. Туда же гнали и всех подозрительных, с побитыми лицами, переловив попутно множество беглых рабов, колонов, уличных разбойников и дезертиров. А мальчишек подходящего возраста в Риме столько, что голова кружится. Презренная чернь плодится без остановки…

Слуги августа заметили одну странность. В трущобах Субуры люди стали уж очень молчаливы. Зыркают исподлобья и говорят так, что не понять ничего. Уклончиво отвечают, да еще и с таким видом, будто одолжение делают. Соглядатаи сказали, что тут новое правило появилось — силенциум, молчание. И означало оно следующее: то, что произошло в Субуре, остается в Субуре. Слишком болтливым могут и бока намять.

А потом особенно въедливый нотарий высек рабов некой Децимы с улицы Длинной и выяснил, что один ее работник славится весьма буйным нравом. И как раз в тот день он вернулся домой побитый, после чего пил вино с мальчишкой лет тринадцати. Прим того мальчишку зовут. Он где-то неподалеку живет.

Ржавое колесо правосудия скрипнуло еще раз…

* * *

Через пыточную прошло уже множество людей. Вопли стояли такие, что префектура едва не рухнула. Ликторы лютовали, меняя истрепанные плети. Перепороли множество сирийцев, множество тех, кто был в тот день на форуме, и даже несколько мальчишек, схваченных под горячую руку.

Нотарий устал. Перед ним лежало множество восковых табличек, исписанных глупостями, выбитыми из одуревших от боли людей. Толку от написанного ровно никакого. Все они свою вину отрицали.

— Еще один остался, господин, — потный, изможденный работой ликтор вытер пот со лба. — Может, передохнем. А? Ну мочи уже нет. Все руки отмотал. А этого я помню. Он на всю голову скорбный. Ругаться будет и хохотать.

— Потом отдохнешь, — решительно заявил нотарий, который ужасно хотел попасть домой до темноты. — Тащи его сюда.

— Слушаюсь, господин, — уныло заявил ликтор и вышел в коридор.

— Эй вы, африканца ведите! Не ходит? Ну, тогда несите! Господин викарий велел его с пристрастим допросить. Уж больно гадостными словами его этот схизматик попотчевал.

Избитого Севера втащили на руках и привязали к скамье. Он весело скалил белые зубы и рычал, когда плеть падала на его окровавленную спину. А потом жуткая боль победила, и голова его бессильно упала на скамью. Сыск в Риме не отличался особенной игрой ума. Времена Цицерона остались в прошлом. Тут сначала били, потом задавали вопросы, а потом снова били. Этот день исключением не стал.

— За что ты убил экзактора Еливферия и его людей?

На Севера вылили ведро воды, и он замычал, отрицательно мотая головой. Били его уже не первый день, но вырвать признание так и не смогли. Как не смогли найти мальчишку, с которым он пил в тот день. Прим словно сквозь землю провалился. Мать клялась всеми святыми, что не ведает ничего, а братья, даже получив плетей, не признались. Только выли, как полоумные, и молили о пощаде.

— За что ты убил экзактора Еливферия и его людей? — донеслось до Севера сквозь кровавую пелену.

— Не я, — упрямо шептал он. — Не убивал.

— Смотри, насмерть забьем, — грозили ему.

— Забей, слуга нечистого, — усмехался африканец рассеченными губами. — Мне по нраву твои старания. Мучеником в царствие небесное войду. Одесную господа нашего сяду. Бей еще!

— Почему лицо и тело в синяках? — в сотый раз спросил его нотарий.

— Дрался, — хрипел Север.

— Зачем?

— Во славу божию, — отвечал тот. — Людей спросите, я схизматиков от церкви прогнал.

— Это раньше было, — терпеливо кивнул нотарий. — И не схизматики они, а добрые прихожане. Схизматик — это ты. Бонифаций твой в катакомбах сидит. Ему оттуда выезжать нельзя. Почему в тот день побитый пришел?

— Говорил уже, в драку попал, — шептал Север. — На форуме сириец какой-то заорал про папу Евлалия, и началось… Кого хотите спросите. Там многих побили, не меня одного.

— Где мальчишка Прим?

— Я не отец ему… А тебе сдохнуть желаю, сучий выкормыш, сатаны слуга…

— Ну до чего упрямая скотина, — утер пот нотарий. — Схизматик проклятый. Подвесьте его и секите дальше.

— Не выдержит, господин, — покачал головой ликтор, исполняющий роль палача. — Помрет прямо здесь. У него на спине и клочка кожи не осталось.

— Тогда тащите его в камеру, — раздраженно ответил нотарий. — А сюда следующего ведите. Того, что с подбитым глазом. Он тоже в тот день на форуме был.

* * *

— Эй, Прим! Ты здесь? Выходи!

Громкий шепот Фаусты едва слышен в ночной тишине склада. Мешки с зерном стояли тут почти до потолка, и любой звук вязнул в них без следа. Раздался шорох, и мальчишка показался из темноты, зажимая нос. Пыль лезла туда, и он едва держался, чтобы не чихнуть. Но нельзя, услышат.

— На, — Фауста протянула ему хлеб, и Прим жадно вцепился в него зубами. — Один взяла, больше нельзя, заметят. Сказала, что сама съела.

— Ум-м, — промычал Прим. — Спасибо, Фауста, век не забуду. Что слышно?

— Да ничего хорошего, — девчушка присела на мешок, пригорюнившись совершенно по-бабьи. — Мать твою и братьев высекли. Хорошо, что они не знают ничего. Отца моего не тронули, не за что вроде. А вот с Севером плохо все. Хозяйка Децима денег в префектуру отнесла. Ей сказали, пытают его страшно, а он не признается ни в чем. Только хохочет в бреду. Проклятиями сыплет и радуется, что мучеником в царствие небесное войдет.

— Это я виноват, — плечи мальчишки согнулись. Он заплакал, размазывая слез по чумазому лицу. — Из-за меня Севера пытают. Он мне вместо отца был, а я… Дурак! Дурак! На!

— Это что? — Фауста изумленно посмотрела на крупную серебряную фибулу, лежащую на ладони. — Дорогая вещь. Откуда она у тебя?

— Да с экзактора покойного снял, — усмехнулся Прим сквозь слезы. — Богом заклинаю, Фауста. Сходи завтра к Юлиевой базилике. Найди Виктора. Это законник, с которым старший работает. Он на ступенях суда клиентов ловит. Отдай ему фибулу и спроси, как поступить. Как Севера вытащить? Если он не скажет ничего, я к первому же патрулю подойду и сдамся.

— Я тебе сдамся, дурак! — Фауста стукнула его крепким кулачком. — Ты уже глупостей наделал. Жди Марка, он разберется. Видела я этого Виктора в пекарне. Завтра на форум схожу.

Фауста зажала фибулу в кулачке и подняла голову прислушиваясь.

— Мамка зовет. Сейчас дом закроют. А ты не вздумай на зерно гадить. Это же зерно. Имей совесть.

* * *

Флавий Виктор с тоской смотрел на бушующее людское море. Работы сейчас мало. Людей интересуют выборы епископа, а не сделки и тяжбы. Все теперь крутилось вокруг этого, а когда на форуме зарезали чиновников префектуры, так и вовсе…

— Соседа моего едва до смерти не засекли, — послышалось неподалеку.

— За что?

— Из Антиохии он, сириец…

— Лютуют ликторы. Чай, не каждый день экзакторов режут…

— Вот бы и нашего, кровопийцу… Молебен за того мальчишку закажу…

— Уймись, башка ослиная! Не приведи боги, сам под плеть попадешь!

Такое Флавий Виктор слышал целый день. Живот юриста тянула сосущая пустота, а дома его ждали голодные глаза жены и детей. Безмятежная и сытая жизнь в Британии уже подернулась пеленой забвения. Как будто и не был он никогда уважаемым адвокатом, известным на весь остров. Та провинция ведь не в один миг рухнула. Варвары поднимали голову несколько лет, проверяли на прочность малыми набегами. И только совсем недавно Британия свалилась в кровавый адский пожар. Города юга по большей части уцелели, перейдя под власть бриттских вождей. Там теперь никому адвокаты не нужны. А вот на севере все гораздо хуже. Неудержимые орды пиктов выплеснуло из-за стены Адриана. Флавий Виктор вздрогнул от воспоминаний. Он гнал их от себя, но они приходили все равно.

— Господин Виктор? — раздался звонкий голосок.

Перед ним стояла девочка лет десяти. Она странно знакома. Он точно где-то ее видел. А где? Да, в пекарне Марка он ее видел. Они в тот день купчую составляли, а она смотрела через плечо брата, шевеля губами. Эта девчушка грамотна. Законник еще удивился тогда. Зачем бы грамота дочери пекаря? Девочка прехорошенькая, а когда улыбается, на щечках появляются очаровательные ямочки. Он помнит, как она заразительно хохотала. А вот теперь смотрит серьезно, а в ее глазах прячется страх.

— Ты сестра Марка? — спросил он.

— Да, меня зовут Фауста, — кивнула девочка. — Одному человеку нужна ваша помощь. Он готов заплатить. Вот!

И она положила в его ладонь тяжелую серебряную фибулу. У бывшего адвоката даже сердце заколотилось. Тут серебра не меньше, чем на полсолида. И поесть хватит, и за угол в инсуле заплатить. Сердце забилось в радостном предвкушении. Неужели хотя бы сегодня он увидит улыбку на изможденном лице жены? Но тут в нем совесть взыграла.

— Я уважаю твоего брата, девочка, — сказал Виктор. — Плата очень велика. А я даже не смогу выступить в суде. Я не внесен в матрикул. Дело должно быть очень серьезным, чтобы я взял столько.

— Дело серьезней некуда, — девочка улыбнулась невесело, и на гладких щечках вновь появились ямочки. — Это просил Прим передать. Мальчишка, который экзактора зарезал.

— Святые угодники! — побледнел Виктор. — Да я и помочь ему не смогу. За такое лютая смерть положена. Лет ему сколько?

— Тринадцать, господин, — сказала Фауста. — Или четырнадцать…

— Ему двенадцать, девочка, — едва слышно произнес Виктор. — Запомни, ему двенадцать, и ни днем больше! Если мелкий и щуплый, пусть скажет, что одиннадцать. Матери его скажи и братьям. Это важно. Поняла?

— Поняла, — кивнула Фауста. — Севера, друга Марка взяли. Его пытают в подвале префектуры.

— Он не признался? — быстро посмотрел на нее Виктор. Девочка отрицательно покачала головой. — Если не признался, то его еще можно спасти. Если признается, ему конец. Казнят мечом или повесят.

— А Приму что делать? — наивно посмотрел на него Фауста.

— Бежать в церковь и убежища просить, — прошептал Виктор. — Бежать прямо сейчас. Я подойду туда и буду с ним все время. Куда он пойдет?

— К Пуденцию, — сказала Фауста, развернулась и исчезла в толпе.

— Святые угодники, помогите мне, — выдохнул в радостном предвкушении Флавий Виктор. — Пора идти. Деньги за работу получены, надо их отрабатывать.

* * *

Марк миновал Фламиниевы ворота и даже перекрестился от нахлынувших чувств. Неужели он дома? Полтора месяца прошло, февраль заканчивается. Дорога тяжелая вышла. Одного из священников даже схоронили в дне пути от Рима. Он сгорел от лихорадки, подхватив ее на пронизывающем ветру.

— Хорошо сходили, — улыбнулся Марк отцу Филиппу. — Я даже представить не мог, что император собственный указ приостановит. Получается, нет теперь в Риме епископа.

— Получается, нет, — засмеялся пресвитер. — Вот Евлалий расстроился. Ему ведь приказано в Анций ехать. Пока собор в Сполетии судьбу кафедры не решит, ни одному из них нельзя в Рим входить.

Они брели через прямую как стрела виа Фламиниа. Длиннейшая улица шла от ворот до улицы Широкой, а та спускалась в низину у Капитолия, прямо к форумам. Они протолкались через массы людей, попрощались с пресвитерами, обнялись и расцеловали каждого. Пекарь сдружился с ними в дороге.

— Нам налево, Марк, — сказал отец Филипп, когда все разошлись. — Мы с тобой одни из Субуры.

— Пойдемте через Аргилетум, святой отец, — Марк потащил Филиппа за рукав. — Я вас чебуреками угощу. Теми, что вам в прошлый раз не достались.

— А пойдем, — милостиво кивнул Филипп. — Сегодня не постный день вроде бы. А запах у тех гуннских пирожков такой, что и святой оскоромится.

Неспокойные трущобы начинались прямо за сердцем города, форумом Траяна. Помпезное чудо архитектуры, на которое потратили колоссальную дакийскую добычу, плавно переходило в относительно респектабельную улицу Аргилетум. За ней уже начинались переулки Субуры. Пьяные солдаты в попинах, дешевые шлюхи, разбойники и грязь. Странное соседство, но так уж вышло. Тут, на бойком месте, и поставил Марк свою чебуречную. Он бы ее даже вслепую нашел.

— У-у-у! — Марк едва не завыл по-волчьи, почуяв запах баранины и лука.

— Старший! Ты вернулся! — малыш Франк завизжал в восторге и бросился обниматься. И уже когда залез на руки, затараторил как сорока.

— Пекарню твою штрафами разорить хотели! За то, что с людьми Евлалия бился.

— Как посмели? — воскликнул пресвитер. — Вот нечестивцы!

— А Прим экзактора зарезал! — похвалился Франк. — Нас с мамкой плетями били. Я почти не плакал. Немного совсем.

— Чего-о? — ошеломленный Марк переглянулся с пресвитером. — Как зарезал? Вас, дурней, ни на миг оставить нельзя?

— Севера взяли, — стрекотал малыш. — Его ликторы пытают, а он не признается ни в чем. Только орет и по матери их кроет.

— Где Прим? — резко спросил Марк.

— Прим у Пуденция спрятался, — пояснил Франк. — Его законник научил. Брат на пороге церкви встал и в убийстве признался. За ним стража пришла, а дьякон Евгений не отдал его. Сказал, что нипочем не выдаст дитя на расправу. А еще сказал, что церковное убежище священно. И вообще, суд епископа решать его судьбу станет. А пока пресвитера Филиппа нет, пусть слуги префекта-язычника проваливают! Вот!

— Да уж, поели гуннских пирожков, — с сожалением протянул отец Филипп. — Пойдем в церковь, Марк. У меня что-то аппетит пропал. А ты, малыш, пойдешь с нами. Тебе придется рассказать все с самого сначала, но медленно. Боюсь, моя старая голова лопнет от такого количества новостей.