— Святой Петр, — закряхтел на рассвете Тит. — Дай здоровья пояснице моей!

Сын Марк ушел из города не вовремя. Даже если постараться, нельзя найти для этого более неудачного момента. Народ Спуска, собранный было в кулак, быстро почувствовал, что кулак разжался. Начались разброд и шатание. Пресвитер Филипп ушел в Равенну, Марк ушел вместе с ним, а больше здесь никого слушать не хотели. Тита уважали, но не боялись. Севера боялись, но не уважали настолько, чтобы слушаться. Здоровяка Зенона и драчуна Никиту не боялись и не уважали. Тупик.

Люди ссорились, бранились и таскали друг друга за грудки, брызгая слюной. На Спуск заходили группки сторонников победившего Евлалия, обещая здешним веселую жизнь. И вдобавок ко всем этим неприятностям в пекарню Тита нагрянула инспекция из префектуры. Экзактор, при нем писец-нотарий с восковой табличкой в руках и два аппаритора, рядовых служителя.

Экзактор, чиновник, ответственный за сборы и повинности, брезгливо повел носом по сторонам, не обращая внимания на склоненные спины мастеров. Провел пальцем по столу, зачем-то поднял его и осмотрел. Взял свежевыпеченный хлеб, понюхал, колупнул корку ногтем и скривился. Он разломил хлеб пополам, понюхал еще раз и отщипнул горячую мякоть. Пожевал сосредоточенно и выплюнул, изобразив на рыхлом лице самое что ни на есть отвращение. Здесь Тит не выдержал.

— Грех вам, господин, хлебом плеваться! Это же хлеб! Бог нам его для пропитания дал. А вы на пол его…

— Этой дрянью только свиней кормить, — заявил чиновник, и Тит сорвался.

— Мой хлеб хорош! Я от роду пекарь! Я у этой печи столько, сколько себя помню! Не смей мой хлеб хаять!

— Да, — удовлетворенно улыбнулся экзактор. — Мне говорили, что твой сын дерзок. Теперь я знаю, в кого он такой. Я на тебя, пекарь, штраф наложу. Пятьсот белых хлебов за свой счет сдашь.

— Так вот оно чего, — невесело усмехнулся Тит, растерявший все раболепие перед высшими. — Не в хлебе, значит, дело. Ломаете тех, кого люди слушают.

— Показывай склад и мельницу, — надменно произнес экзактор. — Мне кажется, мы еще не закончили…

Лета, побледнев как полотно, выскочила из лавки и побежала вниз по улице. Брата нет. Только один человек может ей помочь.

— Ты куда это бежишь? — дорогу ей заступил Прим.

— Там экзактор пришел, — разрыдалась Лета. — За то, что Марк людей к церкви привел, хочет пекарню штрафами разорить.

— Гунн! — свистнул Прим. — Беги на Длинную, приведи господина учителя. А ты иди назад, Лета. Ни к чему девице по переулкам бегать. Вдруг обидят еще.

Север прибежал тут же. Сел на бордюр, унимая рвущуюся в одышке грудь. Выслушал Лету, но в саму пекарню заходить не стал. Поостерегся.

— Плохо дело! — куснул он губу.

— Штраф пятьсот белых хлебов!

Девчонка, постигшая грамоту и счет, горько зарыдала. Худенькие плечи сотрясались в плаче. Это ведь без малого солид. Даже сейчас, когда дела идут хорошо, заработок целого месяца.

— Ты не понимаешь, девочка, — Север скорбно покачал головой. — Это только начало. Чиновники разоряют медленно. Через две недели они придут снова и найдут, что ваши накладные не в порядке. А потом им покажется подозрительным твое зерно. Его там будет слишком много или слишком мало. А потом проверят жернов, а потом весы. А после этого на складе не примут ваши хлеба. Скажут, что они плохи. Магистр до окончания разбирательства прекратит давать вам зерно, но все повинности оставит. И вот тогда наступит настоящий конец.

— Но почему? За что? — девочка подняла на него залитые слезами глаза.

— Когда простой человек слишком высоко поднимает голову, по этой голове бьют, — пояснил Север. — Марка здесь нет. Придется решать самим.

— Иди-ка домой, Лета, — легонько подтолкнул ее Прим. — Нам с господином учителем надо пошептаться. Франк! Последи за писцами. Как пойдут, скажешь.

Лета, шмыгая носом, пошла в пекарню, около которой топтались служители, а Прим и Север присели в переулке, нос к носу. Они что-то обсуждали. Минут через десять Север встал, озадаченно почесал затылок и сказал.

— И это меня называют скорбным на голову. Парень, да у тебя совсем мозги набекрень. Так делать нельзя!

— Предложи еще что-нибудь, господин учитель, — нервно улыбнулся Прим. — У нас ведь и времени почти нет. Если писцы дойдут до префектуры, хозяину Титу конец. А потом и нам с матерью конец, и Дециме твоей. Ей не простят, что она пекарню из-под носа сильных людей увела. И того, что она с тобой, тоже не простят. Не смотри на меня так, я же не слепой. О вас двоих можно фитиль разжигать.

— Пошли, — встал Север. — Придется пострадать во славу божию. Ведь я когда-то хотел мученический венец принять, а как случай представился, так уже и не хочу. Женщины! Женщины! Что же вы с нами делаете.

* * *

Экзактор Еливферий брел через толпу, едва сдерживая брезгливость. Могучий чесночный дух, царивший везде, где толкалось простонародье, угнетал его тонкое обоняние. Но деваться некуда. Между Субурой и Палатином, где стояла резиденция префекта Города, раскинулись форумы, обойти которые невозможно. Тут и суды, и торговля, и споры разрешаются. А сейчас, когда сторонники схизматика Бонифация посрамлены, споры не утихают с рассвета до поздней ночи.

— Грешник ваш Евлалий! — завизжал в пяти шагах от него какой-то сириец с подведенными глазами и цветастой повязкой на лбу. — Гореть ему в Геенне!

— Правильно! — поддержали его люди, и сириец, не жалея никого, начал рассыпать по сторонам удары костистых кулаков.

— Это Евлалий грешник? — возопил кто-то, немедленно ввязавшись в драку.

— Уходить надо, господин, — нервно крикнул нотарий, прижимая к груди сложенную табличку с актом осмотра.

— Да, — согласился экзактор, краем глаза замечая, как отчаянный сириец вовлекает в драку все новых и новых людей.

На его лице места живого нет. Нос распух шишкой, а белоснежные зубы сверкают кровавым оскалом. Губы ему тоже разбили в кровь.

— Ой! — тонко завизжал кто-то совсем рядом. — Ножом пырнули! Ножом! Кровь! Кровь, люди добрые! Да что же это делается!

— Стража! — заорали горожане, превратившиеся вдруг в насмерть испуганную толпу.

Аппариторы вышли вперед, расчищая путь своему господину, но получалось у них плохо. Толпа рвала их во все стороны, вовлекая в закипевшие вокруг драки.

— О-ох!

Нотарий смертельно побледнел и осел наземь, а по мертвому телу уже топтались горожане. Табличку вырвали из его рук, и она исчезла в толчее. Кто-то лез бить схизматиков, неважно каких, а кто-то, совсем наоборот, пытался выбраться из западни, которой стала площадь у колоссального храма Венеры и Ромы. Господина экзактора рвануло в сторону вместе с толпой. Он, одурев от ужаса, слышал вопли раненых людей. Кого-то ткнули ножом в ногу, кого-то в поясницу.

— Ловите его! — заорал кто-то. — Вон тот мальчишка ножом бьет!

Еливферия бросило на мраморную колонну, за которую он вцепился подобно утопающему. Экзактор спрятался за ней, но тут же почувствовал, как острая боль пронзила правый бок. Чиновник неверяще поднял руку, она оказалась измарана багровым. Рядом стоял мальчишка ангельской красоты. Ему лет двенадцать-тринадцать, и он улыбался жутковатой улыбкой. Еливферий в один миг понял, кто ударил его ножом. Никаких сомнений не осталось.

— З-за что? — прошептал он.

— Господь карает грешников руками праведных, — улыбнулся мальчишка. — Вот ты — грешник. Кто приказал тебе наложить штраф на пекаря Тита?

— Не убивай, молю… — экзактор сполз по колонне вниз. — В префектуре злы на него…

— Вот он! Я схватил его, господин, — заорал один из служителей и облапил мальчишку. Впрочем, служитель захлебнулся криком и отпустил его. Позади него стоял тот самый сириец, но уже без повязки. Он вытер нож о тунику убитого.

— Вот об этом я тебе и говорил, дурень, — сказал он, и его ученик виновато потупился. — Табличку забрал?

— Забрал, господин учитель, — ответил мальчишка.

— А этот грешник почему еще жив? — в глазах сирийца полыхнуло пламя, и свет потух для экзактора навсегда. Господин Еливферий провалился в вечную темноту.

Север и Прим сидели позади пекарни Децимы, стараясь унять дрожь в пальцах. У обоих в руках по кубку вина, которое принесла хозяйка. Она молча поставила перед ними кувшин, лишь окинула обоих укоризненным взглядом. Ведь только-только Север явился из церкви, избитый до синевы. И вот опять. Рядом тлела жаровня, распространяя вокруг приятное тепло. Север потянул к ней озябшие пальцы.

— Дерьмо твой план, Прим, — сказал Север и с шумом отхлебнул из кубка. — По самому краю пошли. Если бы ты всех подряд ножом тыкать не стал, мы бы нипочем оттуда не ушли.

— Ну, ушли же, — проворчал Прим, который поставил кубок и выпил вино, словно собака из миски. Держать он его не мог. Руки ходили ходуном.

— В следующий раз не уйдешь, — пообещал Север. — Господь хранит дураков, но не надо постоянно испытывать его милость. Табличка где?

— Вот, — Прим достал деревянную пластину из-под туники, и Север открыл ее, погрузившись в чтение. Прочел, сплюнул от омерзения, а потом бросил в жаровню, любуясь, как оплывают на воске буквы и печать грозного экзактора, которая почти превратила уважаемого мастера в нищего.

— А ведь мы так и не решили ничего, — сказал Север, и Прим уставился на него недоуменным взглядом. Он придерживался строго противоположного мнения.

— Почему? — спросил мальчик. — Старший говорил: нет человека, нет проблемы.

Он вдруг закатился нервным смехом, переходящим в истерику. Хохотал и не мог остановиться. Африканец подошел к нему и насильно влил вино в рот. Прим жадно присосался к кубку, облил тунику и закашлялся. Впрочем, вино помогло. Он смотрел как обычный подросток, без шального блеска в глазах.

— Нет человека, нет проблемы, говоришь? — покачал головой Север. — Не сейчас, парень. Мы не с человеком воюем, а с Римом. У него тысячи голов. Убили одного, придет другой. Мы всего лишь отодвинули беду на время, а не устранили ее.

— Марк приедет, пусть разбирается, — пожал плечами Прим. — Мы сделали, что могли.

— Выпьем, — согласился африканец.

* * *

Император Гонорий соизволил допустить делегацию к своей особе только через неделю. Причина тому была проста. Ждали обоих избранных епископов.

Гонцы из Рима везли вести одна другой хуже. Город стоял на грани междоусобицы. По меркам дворца пресвитеров приняли почти мгновенно, но для пекаря, у которого в Риме остались какие-никакие, а дела, ожидание стало пыткой. Марк уже и не рад был, что решился сюда прийти. Ходил, как узник, из угла в угол церковного подворья, потому что город обошел в первые пару дней. Больше здесь делать решительно нечего.

— В зал приемов тебе нельзя, — покачал головой пресвитер Филипп, и Марк махнул рукой.

— Да я не смею и думать о таком, святой отец. Мне за счастье во дворец зайти. Здесь живет нужный мне человек.

— Да ты полон загадок, пекарь Марк, — недоуменно посмотрел на него священник. — Не перестаю тебе удивляться. Ничего не хочешь мне рассказать?

— Нет, — твердо ответил юноша.

— Твое право, — согласился Филипп и позвал остальных. — Пойдемте, отцы. Господь сегодня услышит наши молитвы.

Марк пристроился в хвост процессии, скромнейше напялив капюшон и опустив голову вниз. В руках у него четки из индийского сандала. Такие же он подарил и отцу Филиппу, и тот принял новинку с восторгом. Остальные гоняли в пальцах веревочку с узлами, отсчитывая положенные молитвы, и люто завидовали своему коллеге.

Пропустили их без лишних церемоний, и даже Марка лишь окинули равнодушным взором. Стражи во дворце без счета. Раззолоченные франки, свевы и батавы выстроились вдоль отделанных порфиром стен, напоминая статуи, убрать которые пока еще никому и в голову не пришло. Святые отцы брезгливо поджали губы и перекрестились, видя такую срамоту. Нечисть языческая во дворце христианского государя. Тьфу!

А вот Марк разглядывал коридоры с жадным удивлением. Никакого белого мрамора! Все статуи ярко раскрашены, а у многих вместо зрачков вставлены цветные камни. Издалека их можно за живых людей принять, ведь даже лица и руки выкрашены в телесный цвет.

— Тебе тут ждать, — скомандовал отец Филипп, и Марк подчинился.

Пресвитеры вошли в преддверие тронного зала, а пекарь остался в коридоре, одновременно любуясь изысканной мозаикой пола и пытаясь выловить кого-то из слуг, снующих туда-сюда. Выбирал он тех, кто выглядел попроще. Хватать за рукав разодетого в шелка комита или префекта ему и в голову не пришло. Перед такими людьми даже куратор Афраний — всего лишь таракан, ничтожный чинуша-взяточник. За подобную дерзость простого пекаря высекут плетью и вышвырнут из города.

— Пс! Пойди сюда! — позвал Марк какого-то человечка в простой тунике. Тот волок бронзовую вазу и явно сам испугался того места, куда зашел.

— Чего тебе? — недоуменно взглянул на него слуга.

— Ты знаешь доместика Аэция? — спросил Марк.

— Ну, знаю, — ответил тот. — Из свиты нашего августа господин.

— Приведи его сюда, — попросил Марк. — Скажи, что для него важное сообщение из Рима. А я тебе силикву дам.

— Не видишь, я вазу несу? — жадно пошевелил носом слуга.

— Ставь на пол, а я посторожу, — предложил Марк. — Не волнуйся, не украду. Тут же стража везде.

— Жди, — воровато оглянулся слуга и поставил вазу у ног Марка.

Ожидание растянулось минут на тридцать. Марк уже заскучал. Дворец императора оказался тем еще проходным двором. Делегации заходили одна за другой, рассасываясь в бесконечных коридорах. Одни шли к патрицию Констанцию, вторые к магистру оффиций, третьи к префекту претория или к чинам пониже. Дворец этот служил не столько домом императору Гонорию, сколько зданием правительства и его канцелярией. Оттого народу здесь бродило несметное количество, и Марк перестал удивляться тому факту, что римские императоры чрезвычайно редко умирали своей смертью. Обстановка крайне способствовала.

— Вот этот вас спрашивал, господин, — раздался голос дворцового служителя, который неуловимым движением выхватил монету и удалился вместе с вазой.

Эпический герой, покоривший вечность, оказался среднего роста мужчиной до тридцати, довольно приятным, с густыми волосами, подрезанными челкой надо лбом. Он одет в тонкую льняную далматику, перетянутую таким поясом, что Марк дар речи потерял. Чеканных золотых пластин на ней хватило бы всей его улице лет за десять хрисаргир оплатить.

— Господин! — Марк почтительно поклонился. — У меня для вас важное сообщение. Прошу выслушать до конца.

— Говори, — настороженно произнес Аэций.

— Молился я, и было мне видение, — Марк набрал воздуха в грудь. — Святой Петр явился и сказал мне, что вам суждено спасти империю от гибели.

— Ты кто такой? — резко спросил доместик, ноздри которого начали раздуваться от гнева.

— Я Марк, пекарь. Простой человек из Субуры.

— Святой Петр рассказал тебе обо мне, пекарь? — насмешливо спросил Аэций. — Да ты пьян? Или просто дурак? Я велю выбросить тебя отсюда.

— Очнулся я после молитвы, господин, — затараторил Марк, облившись потом. — А в руке у меня вот это! Святой сказал, что пока это на вас, вы не погибнете в битве. Раны будут, но смерть обойдет вас стороной. И вы будете расти в чинах.

— Это что, серебро? — Аэций удивленно крутил в руках крошечную икону с ликом святого Петра.

— Серебро, господин, — ответил Марк. — Я простой пекарь. Мне столько и за два месяца не заработать.

— Ты не переплавил это и пришел из Рима, чтобы отдать мне? — изумленно посмотрел на него Аэций. Он все еще не верил в происходящее.

— Все так, господин, — поклонился Марк. — И я предвосхищу ваш вопрос. Я не жду награды. Более того, я ее не приму.

— Но почему? — Аэций совершенно растерялся. — Ты достоин награды.

— Я уже вознагражден, господин, — ответил Марк. — Когда воля святого забросит вас на самый верх, просто вспомните, что в Риме у вас есть верный слуга.

— Как тебя? — переспросил Аэций.

— Марк. Марк с Субуранского спуска. Я пекарь. Меня все знают там.

— Я запомнил тебя, человек из Субуры, — задумчиво произнес Аэций. — Все это похоже на дурную шутку или на интригу врагов. Но что может быть опасного в лике святого, я не понимаю.

— Позвольте уйти, господин? — поклонился Марк.

— Иди, — Аэций смотрел на него не мигая. — Странный ты, человек из Субуры.

— Да, мне это часто говорят, — ответил Марк. — Как думаете, святой Петр явится мне еще? Найдите меня, когда станете великим. Я вам обязательно расскажу.