С каждым днем предчувствие беды все усиливалось. Императорский указ только подлил масла в огонь. Сторонники назначенного папы Евлалия ходили по городу, выпятив грудь. Папу Бонифация выслали за стену, а его сторонники заняли базилику святого Марцелла и окружили ее плотным кольцом. В руках людей появились ножи и палки. Городские когорты перекрыли улицы, но не вмешивались. Столкновений пока нет, а мелкие драки не в счет.

Субура по большей части выступала за Бонифация. И виной тому стало несколько человек: кабатчик Венаций на улице Сандальщиков, Марк на Спуске и Север на Длинной. Этих людей знали, уважали, а связываться с ними побаивались. Сторонники Евлалия здесь вели себя тихо, опасаясь собираться толпой. Но иногда случалось…

* * *

Север шел на утреннюю службу, весело насвистывая. После разговора с Децимой у него словно камень с души упал. Теперь они не мычали, как два деревенских дурня, а говорили… говорили… говорили… Прикоснуться к ней Север пока не смел. Рабы тут же донесут, и любимая женщина ляжет под плеть. А потому встречи проходили совершенно невинно, на глазах домашних. В основном за обедом и ужином. И ночевать Север непременно уходил на Спуск, чтобы не очернить имени почтенной матроны. И вроде бы сложно все, да только он таких трудностей не боялся. Коли господь испытания шлет, нужно превозмочь их с достоинством и терпением.

— Эт-то что еще такое?

Север остановился в полусотне шагов от титула Пуденция и сунул руку под рубаху, нащупав кастет. Это орудие он называл «Вразумляющим заблудших», в отличие от второго, «Карающего упорных». Разница была существенной. Сегодняшний кастет не имел шипов, и грешник имел шанс отделаться переломами и выбитыми зубами. «Карающий» после себя оставлял лишь калек и трупы. С ним Север ходил по ночам.

Приходскую церковь, радующую глаз свежей известкой кирпичных стен, осаждало человек пятьдесят. Они местные, но, судя по воплям, сторонники Евлалия. Из толпы неслось:.

— Позор тебе, Филипп!

— Святого епископа не поминаешь в молитве!

— Схизматик!

— Камнями его побить!

Север оглянулся по сторонам. Праведные жались к домам, не решаясь вступить в драку. Среди них много женщин с детьми. А какие они бойцы!

— Север!

Африканец оглянулся и оскалил зубы в улыбке. Марк шел навстречу во главе мужиков со Спуска. У всех в руках крепкие палки, а у некоторых даже щиты. Этих Север знал, они отставные солдаты. Один, самый умный, купил лавчонку, а остальные просто тратили накопления. Рядом с Марком четверо гладиаторов, слуг откупщика Ремигия. Их подрядили на сегодня. Это осенью они придут долги собирать, а сегодня плечом к плечу с народом драться будут.

— Здоров, мясо! — поприветствовал Север гладиаторов. — Старое вспомнить решили?

— И тебе привет, скорбный на голову, — хмыкнул Галл, старший из бойцов. — Мы-то хоть за деньги деремся. А ты?

— А я во славу божию, — гордо ответил Север, и гладиаторы захохотали, восхищенные его остроумием. Галл, здоровяк с бычьей шеей и рваным ухом, даже по ляжкам себя начал хлопать, издавая неприличное для такой туши повизгивание.

— Попробую добром договориться, — сказал Марк и решительно пошел к бушующей толпе. Там самые смелые уже начали молотить в запертые двери храма.

— Эй вы! — крикнул он. — Кто старший?

— Нет такого! — ответили ему. — Нас господь ведет. Он старший над нами.

— Тогда пусть ведет вас назад, — посоветовал Марк. — Тут вам делать нечего. Идите по домам, добрые люди. Не вводите в грех.

Вперед вышел пузатый громила. Мясник с рынка, Марк помнил его. Но это не тот, что Зою обидел. У этого все зубы на месте. Пока…

— Проваливай, сопляк!

— А то что? — Марк наклонил голову и сунул руку под тунику.

— А то шею тебе сверну!

— Отойди, дружище, — Север решительно отодвинул Марка в сторону и занял его место.

— Ну, свинья жирная! Чего смотришь? Сверни мне!

Мясник презрительно оглядел тощего, жилистого африканца и размахнулся пудовым кулачищем. Он мог таким ударом стену проломить, да только верткого чтеца из Карфагенской епархии увальню-мяснику не достать. Север сделал шаг в сторону и от души зарядил противнику прямо в челюсть. Кровью брызнули разбитые губы, разлетелось веером белое крошево зубов. Мясник заревел от боли, а Север, увернувшись от удара дубинки, врезал ему в грудь. Мясник захлебнулся криком и осел на землю, прижав ладонь к сломанным ребрам. А Север заорал в голос.

— Помяни, господи, царя Давида и всю кротость его! Бей их, братья! Пустим кровь схизматикам.

Он выхватил дубинку из ослабевшей руки мясника и заработал, как мельница, рассыпая удары во все стороны. Ответные удары посыпались и на него, а за спиной послышался голос Марка.

— Вперед! Убьют ведь дурака!

— Строй держите, олухи! — заорал один из отставных солдат. — Строй! Да куда вы? Вот деревня!

Север почуял, как сзади напирает толпа, и преисполнился новых сил. В правой руке у него дубинка, в левой — кастет. Каменная башка фанатика удары босяков пока принимала стоически, а плечи и ребра заболят только после драки, когда схлынет дурной кураж. Этим самым куражом Север залит до бровей. Он ревел и рычал, как дикий зверь. Он рассыпал удары по сторонам, топтал упавших, а когда чужая дубинка отсушила ему руку, ударил какого-то ткача башкой в лицо. Ткач упал, зажимая разбитый нос, а Север уселся к нему на грудь и уже занес для удара кастет. Такого череп не выдержит, лопнет, как спелая дыня. Ткач это понял и обреченно зажмурил глаза.

— Да уймись ты! Тебя демоны обуяли?

Рычащего в возбуждении Севера стащили с полумертвого от ужаса мужика. Кто-то могучий прижал африканца к себе, не давая снова полезть в драку, а кастет аккуратно сняли со сведенных судорогой пальцев. Север извивался, дергался и сыпал проклятиями, но вырваться так и не смог.

— Ну отпустите, я все! — сказал он через пару минут.

— Точно все? — осторожно поинтересовался Зенон. — Марк велел тебя подержать подольше.

— Святым Петром клянусь, — горячо уверил его Север. — Отпусти, не трону никого.

Здоровяк грузчик осторожно ослабил хватку, и африканец вывернулся из его рук. Толпа поклонников Евлалия ретировалась, забрав раненых. Их провожали свистом, руганью и градом камней. Север развязал пояс, внезапно оказавшийся пращой, схватил камень и запустил вслед врагу. Услышал придушенный вопль и только тогда успокоился по-настоящему.

— У, сволота! — погрозил он кулаком.

Десяток раненых во имя папы Бонифация сидели у стены базилики и стонали. У одного перебита рука, у троих голова в крови, еще один выплевывает зубы… Разбитые носы, подбитые глаза и прочие мелкие травмы никто не считал. Здесь они были у всех. Марк подошел к дверям базилики и замолотил кулаком.

— Отец Филипп, отпирай! Они ушли!

Дверь базилики скрипнула, наружу высунулся нос дьякона Евгения. Старик, увидев знакомые лица, раскрыл двери настежь. Пресвитер Филипп вышел на улицу, оглядел плиты площади, заляпанные кровью, и скорбно перекрестился.

— Прости их, господи, — сказал он, — ибо не ведают, что творят.

— Бог простит, а мы ему поможем, — усмехнулся Марк, и Север одобрительно качнул головой.

Хмельной кураж понемногу его отпускал, поселив в теле тупую боль. Ребра, руки и ноги африканца украсили багровые полосы, а кожу на голове рассекли. Рана засохла коркой.

— Даже не знаю, как тебя благодарить, Марк, — расцвел в улыбке отец Филипп. — Ворвались бы нечестивцы в храм, беда просто…

— Я знаю, как меня отблагодарить, — усмехнулся Марк, и пресвитер настороженно застыл.

— И как же?

Губы священника искривились в презрительной усмешке.

— Со мной сюда пришел пекарь Русций со своими сыновьями, — сказал Марк, и Север поморщился. Эту историю он знал.

— Русций из старого, уважаемого рода пекарей. Он разорился, святой отец, а его долги выкупили. Теперь мастер работает у своей печи, словно колон. Отдать долг он не сможет никогда.

— Ты просишь не для себя? — взгляд священника потеплел.

— Для Русция, — покачал Марк головой. — Займите ему деньги, святой отец. Лихва тянет его на дно. Пусть выпутается из долгов. Пусть вернет честь своей семье.

— Сколько он должен? — осторожно спросил Филипп.

— Семь солидов, — поморщился Марк. — У меня и близко нет таких денег. Если церковь займет Русцию, он расплатится за пару лет. Он хороший человек и уважаемый пекарь. И его сыновья такие же.

— Не стану обещать, но посмотрю, что можно сделать, — осторожно ответил пресвитер. Он задумался, сложив руки на груди.

— Пусть Русций никогда не узнает об этом разговоре, святой отец, — сказал Марк. — Север слышал, но он болтать не станет.

Север выдохнул. Чудо свершилось на его глазах. Уважаемый мастер вернет себе честное имя и имущество. Когда отец Филипп говорил «может быть», это всегда означало «да».

— Я постараюсь помочь ему быстро, — сказал отец Филипп. — Мы с другими отцами скоро поедем в Равенну. Выборы Евлалия незаконны. Мы положим прошение к стопам императора.

— Возьмите меня с собой! — выпалил вдруг Марк.

— Зачем тебе туда? — невероятно удивился пресвитер. — Разве у тебя нет здесь забот?

— Есть, и много, святой отец, — кивнул Марк. — Но мне позарез нужно в Равенну. Там живет один человек, с которым я должен встретиться.

* * *

Путь в столицу Западной империи занимал две недели. Фламиниева дорога петляла по горам, где упиралась в городишко Нарния. Марк нервно хмыкнул, но никакого волшебного шкафа на постоялом дворе не нашел. Впрочем, не волшебного он не нашел тоже. Из мебели ему досталась только широкая скамья. Нарния — город как город. Маленький и бедный, еще не отошедший после разорения готами. Здесь дорога раздваивалась, и караван святых отцов пошел по южной ветке, через Сполетий. Марк даже присвистнул, увидев крепость на неприступной горе.

— Теперь ясно, почему герцоги именно здесь сидели, — пекарь ошеломленно смотрел снизу вверх. — А еще понять не мог, что за Сполето такой, и с чего бы ему подобная честь. Да этот городишко можно только с воздуха взять.

Здесь они тоже задержались ровно на день, и Фламиниева дорога вывела караван к городу Аримин, в котором Марк с большим трудом опознал до боли знакомый Римини. Но ни баров, ни ресторанов, ни шезлонгов здесь не было и в помине. Обычный прибрежный городок, небольшой порт и рыбацкие сети, которые просоленные всеми ветрами горожане развешивали для сушки. Отчаянные выходили в море даже в январе. Есть ведь надо что-то.

Дальше дорога шла вдоль берега и, чем ближе к столице, тем больше менялась местность. Равенну окружали густые заросли тростника. Низменные равнины залиты водой, превратив их в топкое болото. Летом здесь спасу нет от комаров, а зимой сырость пробирает до самых костей.

Ледяной ветер с моря пронизывал толстый плащ, в который укутался Марк. Ему не понравилось здесь, гнилое место, топь, где спрятался император Гонорий от всех бед. Поди-ка возьми Равенну, когда последние мили к городу — прямая, как стрела, дамба, идущая через болото. Даже если перерезать ее, это не поможет, потому как рядом с городом стоит Классис — огромный порт, полный кораблей. Тысячи людей трудятся здесь. Верфи, склады и крытые стапели, на которых до весны стояли патрульные либурны. Сейчас от Равеннского флота остались лишь жалкие воспоминания. Для морских рейдов брали любые корабли, что попадались под руку. Даже те, что недавно возили зерно.

Столица удивила Марка непривычной чистотой и зажиточностью. В этом городе очень, очень, очень много денег. Фактически все деньги Запада именно здесь. Сюда стекаются подати с тех земель, что еще могут их платить, а потому серебряный дождик самую малость орошал макушку даже последнего из рыбаков. В Равенне живет тысяч тридцать пять народу. Каждый четвертый здесь — солдат, а еще каждый четвертый — писец или какой-нибудь другой чиновник. Десять тысяч воинов охраняют покой императора.

— Хорошо живут! — завистливо шептал Марк.

Даже инсулы здесь не выше трех этажей, что по меркам Рима почти что элитное жилье. Улицы шире, а камни мостовой явно ремонтируют. И даже городские ворота обиты бронзовым листом. Он совсем новый, еще блестит.

— Куда идете? — стража перегородила им путь. Рослые германцы в кольчугах и железных шлемах поглядывали с равнодушной ленью.

— Делегация пресвитеров Рима, — вперед вышел отец Филипп и протянул свиток. — Вот грамота с нашими именами.

— Этот тоже поп? — стражник ткнул пальцем в Марка.

— Этот юноша сопровождает меня в дороге, — ответил священник.

— Проходите, — кивнул германец и обратил свой взор на следующую телегу. В ней стояли корзины с рыбой, и глаза доблестного воина загорелись огнем предвкушения.

Постоялый двор располагался прямо у ворот, но святые отцы решительно зашагали в сторону церкви. Базилика Урса приютит их. Ведь при ней странноприимный дом, специально для паломников.

— Удобно, — оценил Марк, заселившись в крошечную келью, где, кроме него, благоухали запахами долгой дороги еще пять человек. — И приютят, и пожрать дадут. Неудивительно, что христианство набирает обороты. Попробуй в каком-нибудь храме Аполлона еды попросить. Мигом в шею наладят. Там денежки только в одном направлении текут — внутрь. А если у тебя их нет, ты неудачник, пропащий человечишко, неугодный богам.

Следующим утром, позавтракав (скудно, впрочем) и посетив термы, Марк надел чистую одежду, выбил плащ от пыли и замотал ноги свежими бинтами. Штаны понемногу входили в моду, но носить их римлянину считалось делом позорным. Это солдаты в Германии и северной Галлии таскали их без стеснения. Но тут, в Италии… пока нет. Даже рукава носить не так давно начали. При Августе Цезаре туника с рукавами считалась признаком крайней изнеженности, недостойной мужчины.

— Еще лет сто, и до штанов доживем, — успокоил себя Марк.

Он надел толстые шерстяные носки, кожаные туфли-кальцеи и обмотал голени полотняными бинтами, став похожим на красноармейца времен Гражданской войны. Только вместо гимнастерки у него две длинных туники, надетых одна на другую. Поверх туник — толстый плащ с капюшоном, пенула, а на голове — войлочная шапка. Январь — он и в Италии январь. А римляне не самоубийцы, чтобы порхать на ледяном ветру в легких сандалиях и льняных хитонах. Все гораздо прозаичнее. Марк ввиду отсутствия зеркала окинул себя мысленным взором и остался доволен. Судьбоносная встреча должна случиться сегодня-завтра. И он будет выглядеть достойно, а не как босяк.

Марк вышел с церковного подворья и ввинтился в городскую толпу. Тут и впрямь не так, как в Риме, где в гигантских императорских дворцах ветер гоняет по коридорам жухлую листву. В Равенне жизнь бьет фонтаном. На каждом углу — попины, где гогочущие солдаты пропивают свое серебро. Множество писцов, обнимая вороха свитков, движутся по улицам с крайне озабоченным видом. Стража на каждом перекрестке, и Марк возблагодарил бога, что оделся прилично. Его провожали внимательными взглядами дольше, чем хотелось бы. Наконец, у самой площади, куда выходила трехэтажная громада императорского дворца, его остановил патруль.

— Куда идти? — коверкая язык, спросил его рыжий воин, как перчатка затянутый в кольчугу. — Нельзя тут.

— Мне нужен один человек, доблестные, — поклонился Марк. — У меня для него важное послание. Он живет в Равенне. Если вы поможете мне его найти, я вас накормлю и налью вина.

— Да? И кто он есть такой? — спросил германец.

— Его зовут Аэций, — с замиранием сердца произнес Марк, который, как ни бился, означенного персонажа в Риме не нашел.

— Аэций… Аэций… — наморщил лоб стражник, и второй, стоявший рядом, тоже изобразил умственное усилие.

— Не из наших, — сказал, наконец, первый. — У нас в схоле нет Аэций. И среди трибунов нет. Я бы слышать.

— Вы вина хотите? — поднажал Марк, и воины одновременно кивнули. Они хотели. Первый схватил за плечо какого-то писца, и тот даже подпрыгнул в испуге.

— Ты, — поинтересовался воин у перепуганного чиновника. — Аэций нужен. Знать такой?

— Знаю, конечно, — нервно ответил писец. — Флавий Аэций — доместик (1) императора, в его свите служит. Да ты и сам его знать должен. Это тот лучник, которому наш август благоволит. Тот, что у гуннов в заложниках был.

— А-а-а! — одновременно кивнули воины и повернулись к Марку. — Да, слышать про такого. Давай силикву! Мы вино пить.

— А как его найти? — спросил Марк, опуская монетку в лапу германца.

— А мы откуда знать? — равнодушно отвернулся тот. — Во дворец твой Аэций. Проваливать, деревенщина глупый. Тебе нельзя тут ходить.

1 Доместик — в описываемое время свитский офицер по особым поручениям. Мог как командовать отрядом, так и выступать в качестве посланника или контролера. Подчинялся лично императору.