Как это обычно и бывает, вмешательство императора только все ухудшило. Гонорий, сидевший в далекой Равенне, признал папой Евлалия, и Город заворчал, словно разбуженный зимой медведь. На пятый день после январских календ к префекту прискакал гонец и привез пергамент, расписанный золотом и пурпуром.

Марк шел по городу, замечая, как озлобленные люди толпятся около титулов, приходских церквей. Как они орут друг на друга, брызгая слюной. И как начинают хватать за грудки, не переходя пока к дракам. Крови еще нет, но именно так всегда обычно и начиналось.

— Тьфу ты! — расстроился Марк. — Вот дурачье!

Он подошел к крошечной лавчонке, снятой на улице Аргилетум, прямо у форумов. Такое место он искал долго, а когда нашел, счел его наилучшим. Тут с утра до вечера идут люди. А когда идут люди, среди них непременно найдется тот, кто хочет жрать. Научный подход себя оправдал, и около первой в Риме чебуречной выстроилась небольшая очередь, привлеченная одуряющим запахом баранины и лука. Вполне уважаемого вида римлянин отошел от окошка, куда бросил двадцать нуммиев и, отодвигая еду от чистой далматики, откусил кончик чебурека. Он с блаженным стоном выпил сок, а потом слопал и все остальное, культурно вытерев жирные руки о мрамор соседнего портика.

— Ждем, почтенные! — крикнул раскрасневшийся Прим. — Закончились гуннские пирожки. Жарим пока. Вот-вот подойдут.

— Привет, Зоя, — кивнул Марк соседке. — Как тебе быть лавочницей?

— Раньше легче было, — хмыкнула та. — Правда, когда не били. Полежишь, постонешь малость, и все на этом. Легкие деньги.

— Так может, вернешься к старому ремеслу? — поднял бровь Марк. — А я лавку кому другому отдам?

— Шлюхой хорошо быть первые пять лет, — поморщилась Зоя. — Ее все хотят. Ей много платят. Она свежа и молода. Но потом богатые ухажеры заканчиваются, приходят солдаты и матросы. Так можно прожить еще лет пять-семь. А потом ты становишься не нужна даже солдатам. Нет, Марк, мне пути назад нет. Баранина заканчивается, и теста тоже немного. Сейчас Прима на рынок пошлю.

— Я за тестом сбегаю, ма, — испуганно вскинул голову мальчишка. — Пусть Секунд за бараниной сходит.

— Иди-ка сюда! — поманил его пальцем Марк, отвел в сторонку и спросил. — Ты думал, я не узнаю?

— Ты о чем, старший? — Прим скроил ангельскую мордашку.

— Я про зубы мясника, — пояснил Марк. — Мне мать рассказала на той неделе. Пошла на рынок, а у того самого… ты понял, о ком я… передних зубов нет. Кто-то масло разлил у лавки, его самого выманил, а потом зубы дубинкой выбил. Не знаешь, кто это сделал?

Прим опустил голову и засопел. Никакого раскаяния на его лице не было даже близко. Напротив, там появилось тщательно скрываемое удовлетворение.

— Если тебя возьмут, выкупать не буду, так и знай, — сказал Марк. — На рынке год не появляйся. А может, два. Мало ли какая у мясника память.

— Хорошо, — кивнул Прим. — Но я все чисто сделал. Сирийцем оделся, глаза подвел.

— Это ты молодец, — оценил Марк. — Но больше не надо. Мог по глупости всю жизнь в клоаку спустить.

— Два дай! — раздался повелительный голос у лавки.

— Двадцать нуммиев за штуку, — ответила Зоя.

— Ты чего, баба! — возмутились вигилы, подошедшие к окошку. — Тебя же охраняем.

— Я за то подати плачу, — огрызнулась Зоя. — Не дам ничего!

— А мы на тебя сейчас штраф наложим! — злорадно заявил один из вигилов. — Где у тебя запас воды, женщина? В масле свои пирожки жаришь. Того и гляди пожар начнется.

Марк возвел глаза к небу. Куда, в какую эпоху нужно провалиться, чтобы люди, ответственные за пожарную безопасность, не доили торговцев? Наверное, есть что-то пророческое во фразе: Москва — Третий Рим. Пожарники-вигилы и здесь лютовали вовсю, трактуя законы так, как им удобно.

— Где мой запас воды? — завизжала Зоя. — Да глаза свои разуй, воин! Позади тебя фонтан. Или ослеп? А ведра у меня вот стоят! Люди день и ночь по улице идут. Без тебя потушим. Ты бы лучше на разбой в Субуре так быстро пришел, как на запах пирожков моих!

— Ах ты, нахалка! — возмутился стражник. — Конец тебе. В суд пойдешь. У тебя масло на открытом огне. Перевернется котел, полгорода сгорит.

— Я адвокат, хозяйка! — Марк протолкался к Зое, подмигивая ей двумя глазами сразу. — Тут вымогательство налицо. Хотите, жалобу префекту составлю? Он их быстро под плеть определит. Недорого возьму. Всего два пирожка с мясом.

— Лучше уж этим двоим дам, — Зоя все сразу поняла. Вздохнула. — Иди сюда, воин. Может, хоть придешь побыстрее, когда какой-нибудь буян платить откажется. А если не придешь, не получишь ничего.

— Благодарствуем, хозяйка, — с достоинством ответили стражники. — Ты не беспокойся. Наша когорта этот район охраняет. Поможем, если что.

— Всю когорту кормить не буду, — отрезала Зоя. — Не напасешься на вас.

Марк пошел вверх по улице, к самой Сервиевой стене. В это время он обходил свои точки, узнавая, что и как. Пекарня Курция работала как надо, выдавая плебейский хлеб за всех. И именно туда Марк и направлялся. Там его ждал печник.

Спуск жил своей жизнью. Бабы перекрикивались через узкую улицу. Чего бы не обменяться сплетней с соседкой, если до ее окна десять шагов. Ветер полоскал сохнущее над головой белье. Меланхоличный мул вез повозку, а чумазый парнишка орал как резаный.

— Уголь! Уголь!

Нужный товар зимой. Без жаровни околеешь. К парнишке то и дело выходили люди с ведрами. И даже Тит, махнув сыну рукой, тоже решил прикупить топлива. Он платил хлебом.

— Я к Курцию, отец, — сказал Марк, и тот просто кивнул. Он уже давно забыл, когда давал указания сыну, взрослому не по годам.

Мастер Октус, бежавший из захваченной гуннами Паннонии, осматривал печь, грустно цокая языком. Та работала давно и требовала ремонта. Кое-где кирпич прогорел и выкрошился. Курций стоял рядом хмурый. Денег у него нет. Он даже за долг не расплатился, а ремонт печи — штука недешевая. Золотой, не меньше, встанет.

— Я не потяну, Марк, — сквозь зубы ответил Курций. — Нет у меня ничего. Если печь осыплется, конец мне. Задушит коллегия.

— Половину пекарни мне продай, — спокойно ответил Марк. — Долг погасишь, я буду пекарню мукой снабжать, а печь и вовсе заново переложу. Дрянь печь. Дров столько ест, что никакого серебра не хватит.

— Маловато будет за половину, — прищурился пекарь. — Четверть в самый раз.

— Новая печь и старый долг! — напомнил Марк. — Треть. И право на выкуп оставшейся шестой доли.

— Давай, — кивнул Курций. — Я и сам знаю, что печи конец. Купол лопнул уже. Замазываю, не помогает. Греется неравномерно, дымит, просто беда. А кто урок за меня сдаст?

— Я решу, — ответил Марк, и старый пекарь только завистливо вздохнул. Он слышал, что сын Тита развернулся вовсю.

— Приводи законника, — кивнул Курций. — Какую печь сделаешь? Как у Захария? У него печь добрая, аж завидно.

— Лучше, — усмехнулся Марк. — И больше.

* * *

— Святые угодники, помогите мне!

Курций, который выпекал свой урок у Децимы, смотрел на то место, где еще пару дней назад стояла его печь. Теперь там не было ничего, кроме кучи кирпича и довольного Марка. Мастер Октус стоял рядом и сосредоточенно тыкал пальцем в рисунок на вощеной дощечке.

— Не выйдет так, хозяин, — уверенно говорил мастер. — Топку снизу легко разместить, и это удобно, и чисто получится. Но купол такая печь не нагреет. У тебя хлеб сверху не пропечен будет.

— Да это я и сам знаю, — горячился Марк. — А каналы воздушные сделать?

— Не сумею, — покачал головой мастер. — Чтобы равномерно грелся купол, не сумею.

— Значит, урежем осетра, — произнес Марк фразу, которую здесь хорошо поняли. В Тибре осетры еще водились.

— Все остальное я сделать готов, — кивнул мастер Октус. — И дымоход высокий сложу, и стены толстые, и купол низкий. Это ты, хозяин, верно говоришь. И даже дымовой колпак… И заслонку на дымоход. Хм… Заслонка, которая двигаться может. Никогда такого не видел. Сам придумал? Толково…

— Это мне дым не будет больше глаза выедать? — обрадовался Курций, у которого и вовсе никакого дымохода не было. Чад валил прямо в пекарню.

— Не будет, — отмахнулся Марк. — Теперь под. Из базальта, дорожного камня хочу. Под ним слой песка, и только под ним кирпич.

— Ха! — воскликнул Октус. — Не выйдет ничего! Дорого.

— Силекс? — Курций схватился за сердце. — Дорого очень!

— Не дороже штрафов и ремонтов, — отрезал Марк. — У тебя кирпич пода выкрошился весь. Потому и наказывали все время. Хорошего хлеба из такой печи не получить.

— А чего это я переживаю? — задался вдруг Курций законным вопросом. — Я же купчую подписал? Подписал. Делай мне печь, Марк. И чтобы непременно с базальтовым подом была. Я всех в коллегии умою. Такой ни у кого нет.

— Битый кирпич в засыпку пусти, — сказал Марк, и мастер Октус молча кивнул. Дело знакомое.

* * *

Децима сидела перед Марком, опустив глаза. Руки ее ходили ходуном. Она то мяла подол платья, то теребила смоляную косу. Наконец, когда совсем невмоготу стало, девушка схватила сына, посадила его на колени и крепко прижала к себе. Как будто защититься им хотела.

— Я к тебе, хозяйка Децима, вот с каким вопросом, — начал Марк. — У тебя срок вдовства через девять месяцев истекает. Там уже и наши договоренности исполнять пора. Ты как? Все еще думаешь из Рима уехать?

— Да… нет… не знаю… — в глазах девушки блеснула слеза. — Вроде и неплохо сейчас все. От добра добра не ищут. Не знаю, боюсь сама по жизни идти. Одинокую женщину всякий обидеть может. А отец мой умер недавно. Простыл на рыбалке. Мать к сестре пошла. Некому меня защитить теперь. Только на тебя и надежда.

— А замуж за хорошего человека пойдешь? — прищурился Марк. — Я знаю одного. Он спать не может, так любит тебя.

— Кто же это? — порозовела Децима.

— Север, — ответил Марк. — Ты ему люба. Пойдешь за него?

— А он меня возьмет? — невесело усмехнулась Децима. — У меня ведь нет ничего, кроме приданого, а оно невелико. Пекарня не моя, сына. Чтобы деньги появились, нужно сделать так, как ты сказал. На преступление пойти, пекарню продать и уехать подальше. Север тебя не бросит нипочем. Я от него только и слышу: Марк то, Марк сё… А одной мне золото ни к чему, оно как вода в песок уйдет. Пропаду я без защитника.

— Понятно, — вздохнул Марк.

Это же Рим. Тут браки по любви не заключают. Брак — это договор двух семей, деловое соглашение. Иногда любовь уже в браке появляется, но то дело нечастое. Многие и без нее прекрасно живут.

— Я Севера уговорю, он тебя возьмет, — решительно сказал Марк. — Согласна?

— Век бога за тебя молить буду! — Децима подняла на Марка залитые слезами глаза. — Согласна я. Как траур пройдет, в тот же день и пойду за него.

Малыш Онисим потянул руки к Марку, и он посадил его к себе на колени.

Конфету бы ему дать! — некстати подумал он. Да что же я за дурак такой. Конфеты надо сделать! Закрутился совсем.

* * *

Домой Марк попал уже сильно после полудня. Проигнорировал укоризненный взгляд отца, который взял в помощь третьего подмастерья, и пошел прямиком в лавку. Там сидела Лета, которая забавно шевелила носиком, читая написанное в табличке.

Девчонка наела щечки, вплела в волосы цветные ленты и надела на тонкое платье еще одно, потолще и погрубее. Холодно же, январь месяц. По ощущениям, градусов десять-двенадцать, не больше.

— Привет, сестра, — Марк сел рядом и приобнял ее за тонкие плечи. — Что с заказами?

— Четыре больших пирога сегодня, — ответила Лета. — Я сделала, как ты сказал. В одно место — приход, в другое — расход. Обычный пирог с мясом мы за силикву продаем. Ты велел, чтобы эта… как ее… себестоимость не больше половины была. Считаю вот. С мукой понятно все, вода у нас бесплатная. Мясо, слава Богу, все так же, по шестьдесят. А вот как дрова посчитать, ума не приложу.

— Усредни, — махнул рукой Марк. — Разбросай равными долями, и делу конец. Иначе с ума сойдем.

— Тогда у меня все, — Лета захлопнула таблички. — Зенона сын нанялся сегодня. Я с него залог взяла.

— А вот он, возвращается, — Марк показал в сторону улицы, по которой поднимался крепыш лет четырнадцати с корзиной на животе.

— Я отдал пирог, — ответил мальчишка и протянул руку. — И еще заказ есть. Писец с Авентина увидел надпись на спине и остановил меня. Завтра к закату нужен. Я его понесу!

— Понесешь, — кивнула Лета, отсчитав ему двадцать нуммиев за доставку. — Завтра приходи. За заказ еще пять получишь.

— Все шлюхи мои теперь! — обрадовался подросток и удалился, весело насвистывая.

— Дурак, — надула губы Лета, когда он отошел подальше.

— Ну, не будь так строга к людям, — усмехнулся Марк.

— А ты почему к блудным девкам не ходишь? — Лета подняла на брата наивный взгляд. — Они шушукаются, я слышала. Говорят, что ты мальчиков любишь.

— Брезгую, — признался Марк. — Не хочу в грязь окунаться.

— Ты же к Зое ходил, — пожала плечами девочка и снова открыла таблички.

А Марк молчал. Половой вопрос стоял остро, но пересилить себя он не мог. Рим пуританством не страдал, а проституция считалась обычной профессией, неуважаемой, правда. Честь римской жены не терпела урона, если муж облегчал чресла со шлюхой или рабыней. Это даже изменой не считалось. Рабыня не человек, она вещь. Как можно ревновать к лопате или ведру? Марк горестно вздохнул. Ему бы вдовушку какую найти, но пока ничего подходящего ему не подвернулось.

— Старший! Старший! Я флаеры раздал!

К нему подбежал Франк, и Марк потрепал мальчишку по лохматой башке. На сытной еде тот даже малость подрос, перестав быть похожим на цыпленка.

— А занятия будут сегодня? — спросил малыш. — Я все-все выучил!

— Будут, — кивнул Марк. — На закате господин учитель придет.

Франк побежал вверх по улице, оглашая ее счастливыми воплями. Он любил учиться, удивляя своей тягой даже Севера. Да и способности у него оказались на зависть. Целые куски из Псалтыри и Евангелия шпарит как по писаному.

— Марк, — сказала вдруг Лета. — Ты вот всем помогаешь, да?

— В меру сил, — осторожно ответил Марк, провожая взглядом груженного шерстью мула. Тут недалеко ткацкая мастерская.

— А мне поможешь?

— Чего хочешь? — насторожился Марк.

— Я слышала, как отец с матерью говорили, — всхлипнула Лета. — Они мне жениха присмотрели. А я знаю его. Он пьет, и грубиян. Не хочу за такого замуж.

— А за кого же ты хочешь? — прищурился Марк.

— За Сергия хочу, — шмыгнула носом сестра. — Он меня никогда не обидит. Только отец за него нипочем не отдаст. Он ведь не мастер, за плату работает.

— А я чем могу помочь? — удивленно посмотрел на нее Марк. — Ты хочешь пойти за того, у кого ни кола ни двора? Кто за еду на чужого человека спину гнет? А станет он стар? Кто тебя кормить будет? Дети? Так их тоже в черную работу отдать придется. Хочешь помереть в нищете?

— Но ты же что-нибудь придумаешь? Люди говорят, тебя бог мудростью наградил, как у царя Соломона.

Лета подняла на брата молящий взгляд. И столько в этом взгляде было любви и слепой веры, что он даже растерялся.

Да что за день сегодня! — напряженно думал Марк. Может, мне брачное агентство открыть? Как назвать? «Женю по любви». Нет, разорюсь. В Риме такое не прокатит.

— А ведь я и впрямь не могу сестре отказать, — прошептал он. — Кому еще помогать, как не своим? А как? Выкупить долги отца Сергия? Я не смогу. У меня таких денег нет. Взять в долг? У меня и так висит заём. Пекарня Курция не бесплатно досталась. Я его погашу, конечно. Но не в этом году.

Марк посидел, обняв Лету, а потом поцеловал ее в чернявую макушку. Он вспомнил, у кого есть очень, очень много денег. Это церковь. Даже странно, что он до сих пор игнорировал этот источник. А ведь может получиться. Да, церковь — это тема…

— Ладно, сестра, — погладил он ее. — Я попробую. Не обещаю, но попробую. На днях скажу, что вышло. Да не реви ты! Не реви, говорю! Как же с вами, женщинами, тяжело…