В Равенне они оказались уже к концу лета. Благородные дамы тряслись в своем возке, запряженном четверкой мулов, и непрерывно болтали. Марк шагал рядом, пытаясь развлечь их игрой на пандуре. Сблизиться с вожделенной Сабиной хоть на волос у него не вышло. Их отделяла непреодолимая стена. И если между ним и Флорой эта стена была ледяной, то между ним и Сабиной — скорее сложенной из дикого камня. Теплого, приятного на ощупь, но совершенно неприступного. Марк даже загрустил, понимая, сколько времени потратил напрасно.

Это все воздержание, тосковал он. Правильно отец говорил. Надо было девку почище найти и излить посильно. В прямом смысле… И чего я за ней увязался? Сенаторы и пекари — это два разных мира. Они не пересекаются и, уж тем более, не скрещиваются. Он знал это и раньше. Дурак.

Ну и ладно, подумал он, глядя на приближающиеся стены Равенны. Лишь бы Аэций был на месте. И лишь бы у него всё было хорошо. Иначе вся эта затея провалится.

Германцы у ворот махнули рукой — сенаторский возок досмотру не подлежал. Лишь окинули неприветливым взглядом и отвернулись. Марк даже позавидовал. Хорошо быть сенатором.

— Хорошо быть богатым сенатором, — поправил он себя. — А не такими… На грош амуниции, на рубль амбиции. Интересно, они мне хотя бы спасибо скажут? А то меня терзают смутные сомнения.

На диво чистый и зажиточный городок в один миг очаровал девушек. Они крутили головами, едва не падая из возка, да и вообще вели себя так, что мать даже сделала им замечание.

— Дочери мои! Сохраняйте достоинство. Вы похожи на деревенщину.

— Да мы и есть деревенщина, мама, — послышался ядовитый ответ Флоры. — Нищая и глупая деревенщина. Простой пекарь из Субуры находит за нас подарок августе. И он же берется провести нас к ней. Нет, матушка, наше место на отцовской вилле. Нам с Сабиной, определенно, пора пасти коз.

А ничего, что я здесь? — хотел было сказать Марк, но, подумав, решил не говорить. С каждым днем эта семейка нравилась ему все меньше. Хорошо хоть договор заверен печатью сенатора Меммия Руфина, а его копия сдана в городской архив. Так и хотелось послать их подальше.

— Спросите у прохожих, где дом Валерия Альбина, — велела Евдоксия. — Мы остановимся там.

— Скажи, почтенный слуга императора, — Марк поклонился какому-то писцу. — Знаешь ли ты доместика Флавия Аэция?

— Знаю, — кивнул тот. — Я вчера видел его во дворце. Только он не доместик Аэций, а трибун (1). Не вздумай назвать его как-то иначе, парень. Это будет тяжким оскорблением.

— Уже трибун, — облегченно выдохнул Марк. — А жизнь-то налаживается…

* * *

Второй раз Марк позавидовал сенаторам, когда они вошли во дворец. Стража и тут лишь взглянула на одежды с пурпурной отделкой и отвернулась. Они даже вопросов не задали. Идут знатные женщины, а с ними слуга, в руках которого дорогой подарок. Стражники-палатины видели такое уже сотни раз. Только сегодня — раз десять.

— Куда дальше? — негромко спросила Евдоксия. — Я была здесь так давно, что уже ничего не помню.

— Если в зал приемов, то это прямо, — с видом завсегдатая ответил Марк, — но нам ведь не туда. Покои августы совсем в другой стороне, госпожа. Нам нужно найти одного человека…

— Ты что, уже был здесь? — Флора смотрела на него как на привидение.

— Бывал, — небрежно бросил Марк, сохраняя невозмутимое лицо.

Да, ради таких моментов стоит жить. Он едва сдержал гомерический хохот. Округлившиеся рты, широко открытые глаза и глупые взмахи ресниц. Стервозная семейка захудалых сенаторов была совершенно уничтожена.

— Я отлучусь, госпожа, — Марк понизил голос. — Если обо мне спросят — я паломник, которого вы взяли в караван из милости.

— Нет, — высокомерно фыркнула Евдоксия. — Я скажу ему правду.

— Ожидайте, госпожа, — попросил Марк и исчез в толпах людей, наводнивших дворец.

— Мама, зачем мы связались с этим проходимцем? — зло выплюнула Флора. — Он был в императорском дворце, а я нет! Это так унизительно, что я чувствую себя дочерью деревенского кузнеца. Почему мы вынуждены слушать какого-то пекаря? Почему не попросить дядю Альбина?

— Да потому что я уже устала просить, — губы Евдоксии задрожали. — Я только и делаю, что прошу. Ты помнишь, как нас приняла Паулина?

— Как последних нищих, — с отвращением скривилась Флора. — И эти ее намеки на приданое… На болезнь отца… Глаза бы ей выцарапала.

— Да уж, — невесело улыбнулась Сабина. — По крайней мере, этот пекарь смотрит на нас снизу вверх. С ним я хотя бы чувствую себя госпожой, а не бедной приживалкой.

— Боги послали нам этого человека, — убежденно заявила Евдоксия, — так давай не станем отвергать их дар. Он уже один раз выручил нас. Если у него сейчас не получится, поверь, мы еще успеем поунижаться перед родственниками. Нам ведь просто на прием попасть, и то за счастье. И я тебя уверяю, дорогая, даже дядя Альбин не в силах провести нас в покои августы Плацидии. Род Валериев уже давно не имеет того влияния, что раньше.

А в это самое время Марк поймал за рукав какого-то раба и помахал перед его носом силиквой.

— Любезный, — сказал он. — Проведи меня к трибуну Флавию Аэцию.

— Тебя в то крыло не впустят, — воровато оглянулся тот. — Что ему сказать?

— Марк, человек из Субуры.

— Странно, — хмыкнул раб.

Больше он ничего говорить не стал. Да и зачем? Ведь силиква — вот она! Маленькая, блестящая, и такая притягательная. Несколько шлюх можно взять или вином неделю подряд упиваться. Раб приглашающе махнул рукой.

— Пошли за мной! В глаза никому не смотри.

Марк шагал за ним, исподволь разглядывая все вокруг. Коридор уходил вперед ровной каменной галереей. Стены оштукатурены и расписаны охрой, киноварью и темной зеленью. На одних простенках тянулись виноградные лозы, на других — кресты в лавровых венках. Высокий потолок держали тяжелые балки из кипариса. Свет проникал сквозь узкие окна. Он ложился на пол длинными прямоугольниками и отражался в камне холодными бликами. Пахло дымом масляных ламп, влажной штукатуркой и ладаном из молельни. Вдоль стен через равные промежутки висели бронзовые светильники — днем в них тоже горели фитили. В глубине галерей царил вечный полумрак.

— Тут жди, — сказал раб, оставив Марка около какой-то статуи.

Герой древности малость облупился, а цветной камешек из его глаза выпал. Видимо, здесь не водили посольства, можно было и сэкономить. Навстречу быстрым шагом прошел нотарий с охапкой восковых табличек. За ним, придерживая край синей хламиды, почти бежал седой чиновник. Два евнуха в белоснежных туниках бесшумно несли ларец, окованный серебром.

Где-то впереди послышался звон оружия. Из бокового прохода появились четверо доместиков в блестящих панцирях. Они шли неторопливо, положив ладони на рукояти длинных мечей. Гвардейцы взглянули на Марка, и он невольно втянул голову в плечи, а глаза уставил в пол. Давненько он не чувствовал себя муравьем.

— Чего ты тут делаешь? — рыкнул доместик.

— Трибуна Флавия Аэция жду, господин, — пролепетал Марк, но сказанного оказалось достаточно. Гвардейцы императора просто пошли дальше.

Мозаика под ногами оказалась еще красивее. Жгуты и ромбы переплетались тугими узлами, а камешки были подогнаны так плотно, что между ними едва прошло бы лезвие ножа. Геометрические узоры сменялись павлинами и голубями. В Риме еще умели создавать необыкновенную красоту. А ведь это не Палатин — всего лишь перестроенная вилла в заштатной Равенне.

— Тебе снова приснился сон, пекарь?

Флавий Аэций подошел неслышно, и Марк вздрогнул от неожиданности. Будущий эпический герой ничуть не изменился. Молодой мужчина, которому нет тридцати. Среднего роста, крепкий, с приятным лицом. Только пояс стал еще шире и еще наряднее

— Господин, — Марк поклонился. — Вы уже трибун. Мои сны говорят правду.

— Слушаю тебя, — лицо Аэция окаменело, и лишь в глазах спряталось жадное ожидание.

— Благородное дитя родилось, а значит, для величайшего из людей время пошло вспять, — напустил тумана Марк. — Он проживет не менее одного года, но не более пяти лет.

— Ты… — Аэций побледнел и невольно оглянулся. — Ты что несешь, проклятый дурак? Ты говоришь про…

— Больше ни слова, — поднял руку Марк. — Я сказал, и вы услышали.

— Убей меня гром, — прошептал Аэций, утерев со лба пот. — С тобой к палачу попадешь, пекарь.

— Меня уже завтра не будет в Равенне, — спокойно ответил Марк. — Я принес весть господину, и я ухожу.

— И ты опять не возьмешь награды? — прищурился трибун.

— Не возьму, — замотал головой Марк. — Но попрошу об одолжении. Если вам не трудно, господин, помогите одной благородной матроне. Она была так любезна, что позволила мне присоединиться к каравану. Без нее меня бы разбойники убили.

— Как ее зовут? — спросил Аэций.

— Валерия Евдоксия, жена Флавия Меммия Руфина, славнейшего мужа, — ответил Марк. — Она мечтает лично передать подарок августе.

— Пекарь просит за женщину из рода Валериев, — хмыкнул трибун. — Удивительный сегодня день. Пойдем, покажешь мне ее.

Они подошли к Евдоксии и ее дочерям, испуганно жавшимся у стены. Увидев трибуна, одетого в пурпурную хламиду с золотой фибулой, женщины вновь округлили глаза. Марк видел, как они переглянулись. До самого конца на их лицах читалось недоверие.

— Благородная госпожа, благородные девы, — склонил голову трибун. — Я Флавий Аэций, сын магистра конницы Гауденция. Если не изменяет память, Валерии приходятся мне дальней родней по матери (2). Буду рад оказать вам услугу, но сначала хотел бы взглянуть на подарок.

— Да, — торопливо протянула книгу Евдоксия. — Вот он!

— Весьма достойный дар, госпожа, — Аэций с изумлением рассматривал картинки. — Не самый роскошный, но весьма изысканный. Августе Плацидии он точно понравится. Она уже устала отправлять в казну кубки, блюда и чаши. Пойдемте со мной. Ждать придется долго, но сегодня вы сможете к ней попасть. Зайдете сразу после сицилийских Никомахов. Они тоже ждут приема.

— Любезный Марк, — Валерия Евдоксия величественно повернула голову в сторону пекаря. — Ты можешь возвращаться в Рим. Твои услуги нам более не надобны.

— Пожалуйста, — уныло ответил Марк, когда компания небожителей удалилась на почтительное расстояние. — Ну, хоть нашел повод с Аэцием пообщаться. Такую возможность тоже нельзя упускать…

* * *

В Риме Марк оказался уже в середине сентября. Город встретил его нервной суетой, как и всегда перед сбором проклятого хрисаргира. Мастера вывозили запасы, прятали рабов, а самые ушлые и вовсе разбирали ткацкие станки, притворяясь, что разорены. Непрозрачный налог, который взимали как бог на душу положит, приводил население Рима старого и Нового в неописуемую ярость.

Марк шел быстро, едва не обегая повозки на улицах. Домой охота, просто сил нет. Надоело ночевать то в развалинах, то на редких постоялых дворах, то при церквях итальянских городков. После такого даже жесткая койка в инсуле казалась ему счастьем.

— Пироги от Марка и Тита! — заорал незнакомый парень с посохом и корзиной. — Хочешь вкусно поесть, спроси меня как. Принесу прямо домой! Пирог горячий! Вкусный! И вина могу принести!

Вина? — задумался Марк. Неужели отец догадался? Или разносчики умнее нас оказались и расширили ассортимент.

— Даже из дома выходить не нужно! — надрывался разносчик. — Принесу, куда скажете, почтенные. И еду! И выпить!

Интересно, исправим упущение, подумал Марк, проталкиваясь через суету форумов. А она здесь нешуточная…

— Надо же! — удивился он. — Неужели власти решили делом заняться? Глазам своим не верю.

Форум Веспасиана напоминал муравейник. Старую, потемневшую от времени мраморную облицовку снимали, меняли на свежую. Сбили облупившуюся штукатурку и нанесли новую. Сняли расколотые плиты на площади. Рядом стопкой лежали другие, вырубленные из базальта. Префект Симмах решил тряхнуть мошной и прославить свое имя. В городской казне точно нет денег на такую роскошь.

Марк обошел вереницу ослов, везущих известку, и подошел к лавке Зои, откуда тянуло резким запахом чебуреков. Очередь сегодня приличная, ведь в двух шагах суетятся десятки рабочих. А что еще нужно для лавки, торгующей съестным? Только много голодных мужиков.

— Здравствовать всем, — он заглянул в таберну.

— Марк! — схватилась за сердце Зоя. — Радость-то такая!

— Старший! Ты вернулся! — завизжали дети и бросились обниматься, перепачкав его мукой.

— Что-нибудь случилось, пока меня не было? — спросил Марк.

— Да ничего вроде бы, — почесала нос Зоя. — Отец Филипп тебя каждый день спрашивает. Нужен ты ему. Мириам в лихорадке лежит. Трясет ее бедную. Евфимия злая. Ей теперь и поругаться не с кем. А больше ничего и не произошло вроде.

— Пойду тогда, — кивнул Марк. — Вечером заходите. Посидим, выпьем. Я вам про Равенну расскажу.

— А я у дядьки Севера силикву выиграл, — вылез вперед Франк. — Я на спор весь Псалтырь рассказал.

— Весь? — изумился Марк. — А ты там понял что-нибудь?

— Не, — завертел головой малыш. — А на кой-мне? Я просто силикву хотел получить.

— Берт еще тебя спрашивал, — вспомнила вдруг Зоя. — Просил тебя прийти, как вернешься. У него разговор есть.

— Ага, — кивнул Марк. — Так и сделаю.

Он пошел по улице вверх, туда, где улица Аргилетум понемногу переходила в Субуранский спуск. Их квартал еще приличный. Жуть начинается там, в переулках шириной в шесть шагов, стиснутых высоченными домами. Туда никогда не попадает солнце, и даже в полдень темно, как на закате. Там живут не уважаемые мастера, а поденщики и шлюхи последнего разбора.

— Марк вернулся! — над головой раздался истошный вопль Евфимии, никогда не покидавшей своего поста в окошке. — Люди-и! Марк вернулся!

— Марк!

— Марк вернулся!

Захлопали ставенки, показались в окнах бесконечно родные лица. Люди замахали руками, и у Марка даже сердце защемило. Вот его настоящий мир, место силы. На кой-черт он захотел потереться около сенаторов? Он слышал их разговоры. Напыщенные деревенские бабы с кругозором воробья на коровьей лепешке. Только Сабина смогла удивить. Эта девушка почитывала стихи. Причем не новомодного Клавдиана, а Овидия из отцовской библиотеки. Сабина… Из-за ее милой мордашки полтора месяца псу под хвост. И Марк ни на волос не приблизился к своей цели. Он стал для нее лишь забавным зверьком. Примерно как дрозд, которого кормила крошками младшая из сестер, Цезония. Он часто слышал в дороге эту историю.

— Сыночек!

Мать бросилась ему на грудь, а сестры повисли на руках, невзначай щупая дорожный мешок. Брат не мог вернуться без подарков. Когда обнялись и поцеловались, Тит шепнул.

— Отец Филипп тебя каждый день спрашивает. Нужен ты ему.

— Завтра утром и схожу в церковь, — кивнул Марк. — Вечер на дворе.

— Я сам пришел, — послышался сзади недовольный голос пресвитера. — Некогда мне утра ждать. Я велел мальчишкам мне сказать, когда ты изволишь появиться. Ну вот где тебя носит?

— Святой отец, благословите, — поклонился Марк.

— Отойдем в сторонку, — шепнул тот. — Завтра в полдень ты идешь на прием к блаженнейшему папе. Сходи в термы, Марк, надень новую одежду и постригись. Ты должен выглядеть как человек, на которого его святость может положиться.

1 В начале V века трибун был одним из высших офицерских чинов римской армии. Он мог как командовать отдельной воинской частью, так и состоять при штабе магистра или служить при императорском дворе, выполняя особые поручения. Источники ничего не сообщают о карьере Аэция до смерти Гонория в 423 году. По мнению ряда историков, к этому времени он уже занимал должность комита доместиков — начальника императорской гвардии. Молодые аристократы росли в чинах постепенно: от доместика к трибуну, затем к должности комита и, в случае особого успеха, к званию магистра войск. Поэтому использованное в данной главе допущение представляется исторически обоснованным.

2 Отец Аэция был провинциальным аристократом из Фракии. Никаких сведений о матери источники не сохранили, кроме того, что она происходила из богатой и знатной итальянской семьи. Поэтому нельзя исключать ее принадлежность к одному из сенаторских родов. Дальнее родство с Валериями вполне возможно, однако источниками не подтверждается. Это авторское допущение, ввиду того что вся высшая аристократия была переплетена родственными связями.