— Святой отец! — Марк смиренно склонил голову, разглядывая под ногами переплетение узоров мозаики. — Прошу помощи.

Они стояли под правым нефом базилики, спрятавшись за одной из колонн. Служба закончилась, и в сторонке мялась толпа прихожан, пришедших на исповедь. Они не смели побеспокоить священника, когда тот беседовал со старшим.

— Говори, — пресвитер Филипп недоуменно посмотрел на юношу. — Если это в моих силах, я помогу.

— Обещаете? — в глазах Марка появилась смешинка.

— Ах ты, лис, — шутливо замахнулся пресвитер. — Говори, что тебе нужно. Если в моих силах тебе помочь, я это сделаю. Опять ведь не для себя просишь.

— Не для себя, — совершенно серьезно посмотрел на него Марк. — Для Валерии Евдоксии, жены сенатора Флавия Меммия Руфина.

— Да когда же ты с такой особой встретиться мог? — с трудом вымолвил потрясенный священник.

— Только что, — махнул рукой Марк. — По рынку Траяна ее с дочерями водил.

— Понятно, — кивнул отец Филипп, но его лицо менее удивленным не выглядело. — И что же тебе нужно?

— Ваше новое евангелие, то, что с картинками. Насовсем, — выпалил Марк и зажмурился, ожидая удара посохом.

Он просчитался. Почтенный пресвитер даже на это оказался неспособен. Только хватал воздух, как рыба на берегу, и щупал грудь, ища сердце. Найти его он не мог. Видимо, сердце остановилось.

— Нет! — только и смог сказать отец Филипп.

— Да! — уверенно посмотрел на него Марк. — Вы даже не представляете, кому оно в руки попадет.

— Да провались он, кем бы он ни был! — губы пресвитера мелко задрожали. — Пусть его Геенна пожрет! Это мой кодекс (1)! Ни за что не отдам! Ни за какие деньги! Я его год ждал!

— Вы, святой отец, — смиренно опустил голову Марк, — только что августу Галлу Плацидию в Геенну на вечные муки послали. Может, мне за стражей сбегать?

— Дурак, — обиделся пресвитер, а потом тихонько спросил. — Что, правда, самой августе подарок?

— Святым Петром клянусь! — перекрестился Марк. — Чтоб я сдох, если вру (2)! Приехали знатные люди из глухой деревни. Спеси на троих, а в кошельке пусто. Думали тут подарок купить к рождению наследника Валентиниана…

— А мастера заняты уже, — задумчиво продолжил Филипп. — Знакомо. И как ты, сын мой, с такой семьей сошелся? Мы с тобой для них — пыль под ногами. Они из древнего рода. Предок их с самим Энеем в Лаций пришел.

— Да я у них инсулу покупаю, — ляпнул Марк и запнулся. Уж очень красноречив был взгляд священника.

— У тебя болотная лихорадка началась? — заботливо спросил пресвитер. — Так вроде рано еще. Лето на улице.

— Разрушенную инсулу покупаю, святой отец, — уверил его Марк. — И в рассрочку на десять лет. Я новую пекарню хочу построить, под большой объем. Поэтому у меня еще одна просьба будет. Поговорите с его святостью, пусть хлеб для диаконий туда отдаст. Вес и качество я обеспечу. Вот из Равенны вернусь…

— А в Равенну ты зачем поедешь? — остановившимся взглядом посмотрел на него пресвитер.

— Обещал, что августа Плацидия семью Меммиев лично примет, — понурился Марк. — Уж больно дочка у сенатора хороша, святой отец. Вот меня и понесло, как жеребца на ипподроме. Теперь придется исполнить обещание.

— Тебя все-таки обуяли бесы, — окончательно убедился отец Филипп. — Ни одному твоему слову не верю. Веди благородную госпожу сюда. Если подтвердит, так и быть, продам тебе Евангелие за те деньги, что мне обошлось. А потом опять закажу. Двадцать три солида у тебя есть?

— У меня только двадцать, святой отец. И это языческая семья, им в церковь нельзя, — поднял голову Марк.

— Можно, — уверил его отец Филипп, перехватив поудобнее посох, символ своего сана. — Пусть напитаются духом святым. Вдруг, уверуют. Ты меня в могилу загонишь, Марк! Такой радости лишил!

Он замахнулся было посохом, но и в этот раз отеческое вразумление не настигло истомленную тяжким трудом спину пекаря. Пресвитер махнул рукой и сгорбился в невыносимом горе. Марк вздохнул. Он понимал, что значило это евангелие для отца Филиппа. Книга, да еще с картинками — величайшая, почти бесценная редкость. Ее не купить в книжной лавке на Аргилетуме. Сотня ягнят пошла на пергамент, а монахи Латеранской базилики корпели над ней долгие месяцы. Сначала писцы, потом художники. Нет, гнев святого отца был понятен…

* * *

Флавий Виктор рассеянно перебирал листы папируса. Вот купчая на дом, а вот доверенность сенатора Меммия Руфина, где он, ввиду болезни, уполномочивает свою жену совершить продажу. Mandatum, так назывался этот документ. Теперь дело за малым: нужно дождаться Марка и продавцов, которые зачем-то пошли в церковь, и провести сделку. Шесть свидетелей, печати, и копия для архива префектуры. Такова процедура, после которой оспорить купчую будет почти невозможно. Виктор сегодня выступал не в качестве адвоката, а в роли табеллиона, юриста по оформлению сделок. Эта работа ему тоже знакома.

— А ведь и в Риме можно жить! — довольный, он откинулся на спинку кресла. — Работы хватает, слава Иисусу!

Небольшая таберна с крошечной прихожей почти всегда полна народу. Виктору даже пришлось помощника взять, бывшего юриста из Лондиния. Тому повезло куда меньше. Он и на такую работу был согласен. Бегать в префектуру и разносить документы слишком унизительно для преуспевающего адвоката. А Флавий Виктор уже видел себя именно таким.

— Уважение тебе, законник!

В таберну зашел человек, при виде которого у Виктора враз пропало все хорошее настроение. Это один из тех, кто подходил к Марку в суде, разбойник из Транстиберима. Грубое скуластое лицо исказила старательная улыбка, но от созерцания крупных желтоватых зубов почтенному адвокату становилось не по себе еще больше. Он даже в глаза этому парню боялся посмотреть. Он знал взгляд таких людей. Мерзлое свинцовое озеро, в котором плещется смерть.

— Ты, кажется… Берт! — Виктор привстал в кресле. — Ты знакомый Марка?

— Все так, — германец тряхнул копной соломенных волос. — Он сказал, что ты человек надежный, не болтаешь лишнего. Я тут дельце одно присмотрел, но к старшему пока не хочу идти. Вдруг пустое оно. А мне зазорно пустые слова говорить, меня люди уважают. Совет нужен.

— Слушаю тебя, — Флавий Виктор вышел в прихожую и выдохнул с облегчением. Помощник еще не вернулся из префектуры.

— Есть человек один, у нас, в Заречье, — обстоятельно начал Берт. — Он старый, как Эмилиев мост. Того и гляди помрет. А у человека этого склад имеется. И ни детей, ни родных. Один на всем свете. Кто был, сгинул в лихие времена. Понимаешь, уважаемый, после смерти ему это добро ни к чему, а хорошим людям пригодится…

— Замолчи! — поднял руку Виктор. — Ты ничего не говорил, я ничего не слышал. Можешь обсудить это с Марком, а он, если сочтет нужным, обсудит со мной. Разговор не пустой, говори смело. Сам сюда никогда не приходи. Нельзя, чтобы тебя люди видели. Веди дела через Марка.

— Опять уважение тебе, законник, — оскалился гость и вышел, нежно затворив за собой дверь.

— Уф-ф! — выдохнул Виктор. — И как Марк с ними общается? Чуть сердце не выскочило. От него ведь кровью разит, как от скотобойни.

Тем не менее, он снова откинулся на спинку кресла, гоняя в голове многообещающие варианты. Это ведь Рим, а не захудалыйЛондиний. Здесь какая-нибудь невзрачная хибара может стоить, как крепкая вилла в Британии.

Флавий Виктор, чем заняты твои мысли? — подумал он, уставив взгляд в потемневшие балки потолка. Ты почтенный адвокат, а якшаешься с отпетыми бандитами. Ты всерьез думаешь, как почище обтяпать это дельце… Как ты пал…

Он посидел еще немного, вздохнул и подумал снова:

Грязь? Допустим, у этих людей не слишком чистые дела. Но много ли я получу на купчих и судебных тяжбах? Имя придется зарабатывать заново, и это долгие годы. А ведь я уже далеко не мальчик. Помилуй, господи, грешника. Я жить хочу. И дети мои хотят жить. Сил уже нет слушать притворные стоны шлюхи и пьяную брань нищего. Чем моя семья это заслужила?

И он в очередной раз перечитал подготовленную купчую и мандат. Все верно, до последней буквы. Валерия Евдоксия и Марк придут сегодня до заката. У них какие-то дела с отцом Филиппом, но его это не касается. Ему за эту сделку уже заплачено, и он будет ждать…

* * *

— Дорогу высокородной Валерии Евдоксии! — над Субуранским спуском раздался протяжный голос раба. Носилки, окруженные клиентами рода Меммиев, несли по улицам Субуры, приведя тамошнее население в шок и трепет. Давненько тут сенаторов не видели.

— Мириам! Мириам! — раздался визг Евфимии, которая, по своему обыкновению, торчала в окне. — Да где ты? Смотри, что делается!

— О-ох, соседка! — в восьми шагах напротив показалась старая подружка и соперница. — Роскошь-то какая! А чего там Марк делает?

— Какой Марк? — заверещала на всю Субуру Евфимия. — Наш Марк? Ой, правда! Ма-а-арк! А ты чего там делаешь?

Процессия из двух носилок медленно шла по улице. На первых возлежала сама Валерия Евдоксия, а на вторых — Сабина, которая увязалась за матерью. Девушка жадно смотрела по сторонам, впитывала незнакомые запахи и рассматривала людей в окнах и на тротуарах. Старики, сидевшие у стен, провожали ее долгим взглядом, а какой-то щуплый мальчишка бежал чуть позади и орал.

— Гунн! Гунн! Да где ты, дурень? Глянь, какая рыба к нам заплыла!

Марк шел рядом с носилками Валерии, показывая ей местные достопримечательности. Та, впрочем, их не оценила, и на облезлые, закопченные фасады поглядывала с плохо скрываемым омерзением. Узкая улица пугала знатную даму. Она давила жутковатой высотой домов, множеством лиц простонародья и грубыми криками. Это место было противно ей до того, что снова захотелось на виллу, в привычную и размеренную деревенскую тишину. А вот Сабина не испугалась. Она с любопытством вертела головой по сторонам, раздувая ноздри точеного носа.

— Эй, светлейшая госпожа! — рядом с ее носилками побежал мальчишка с раскосыми глазами. От него пахло резко и вкусно. — Дай силикву! Я тебе чего покажу-у…

Он каким-то хитрым способом засунул пальцы в рот, растянул губы в уродливой улыбке, потянул веки вниз, оскалил зубы и высунул язык на совершенно невозможное расстояние. Сабина, увидев получившуюся рожу, упала на пурпурные подушки, заливаясь смехом. Мальчишка был просто уморительный.

— Гунн! — резко крикнул Марк. — А ну, в лавку пошел! Кто матери поможет? Даже не думайте ничего здесь подрезать! Парни, проверьте кисти и накладки на носилках. Франк, верни, что взял! Вы думали, я не замечу?

— Да мы ничего, старший! На память хотели! — понурились мальчишки и отстали.

— Простите их, госпожа, — извинился Марк. — Они работают так. Один рожи корчит, а второй в это время крадет. Сорванцы, что с них взять.

— Это ужасно! — Евдоксия поморщилась, увидев, что Сабина прыснула в кулак. — Плетей им дать. Какое гадкое место!

— Вот этот дом я у вас покупаю, госпожа, — Марк повел рукой. — Видите, дельфин на фасаде. Он изрядно поблек, но я думаю его подновить.

— Остановите здесь, — скомандовала жена сенатора.

Она с тоской в глазах разглядывала черную кайму стен, горы битого кирпича и пустые пролеты, где торчали почерневшие огрызки балок. Она хорошо помнила это место. Она ведь была тут, еще до Алариха, сразу после свадьбы. Тогда этот дом кипел жизнью. В его окнах торчали лица кумушек, по стенам лезли вверх черные крысы, а из подъезда било острым запахом мочи. Но тогда она вдыхала его с наслаждением, потому что это был запах золота. Инсула давала восемьдесят солидов в хороший год. В год похуже — шестьдесят-семьдесят. Все их кампанское имение дает лишь втрое больше.

— А ведь тут было шесть этажей! — по ее щеке прокатилась злая слеза. — Шесть и чердак! А осталось всего четыре! Проклятая рвань. Они сожгли наш дом! Топили жаровнями зимой и устроили пожар. Четыре этажа уцелело, а когда мой муж приехал сюда, от дома уже ничего не осталось. Одни стены стояли. Все доски и бревна украли! Они грелись нашим горем. Это было десять лет назад…

— Плохие времена тогда наступили, госпожа, — тактично намекнул Марк. — Готы стояли у города. Каждая палка на вес золота была. Люди замерзали в своих домах. Нельзя винить их за это.

— Пусть бедняки заботятся о себе сами, — пожала плечами Евдоксия и зло добавила. — Чернь плодится без остановки, как мыши в амбаре. Они лишили нас средств. Через год сгорел дом у Номентанских ворот, а следом за ним — последняя инсула. Тоже тут, в Субуре. Не знаю, почему… Видно, боги тогда разгневались на нас. Наши жертвы показались им скудными.

— Люди погибли, госпожа? — спросил Марк.

— Никогда этим не интересовалась, — равнодушно ответила Евдоксия и дала команду. — Пошли отсюда! Я скоро умру от этой вони.

Они пробрались через переулки Субуры прямо к Виминалу, где стояла церковь Пуденция. Благородные дамы спустились с носилок, и Марк со свистом вдохнул, оценив стройную фигурку Меммии Сабины. Девушка сильная и гибкая. В старых семьях женщины еще играли в мяч, а не сидели взаперти день-деньской. Белоснежные платья с пурпурной оторочкой резко контрастировали с небогатыми одеждами горожан. Сенаторы и чиновники тоже бывали здесь, но больше на воскресной службе, а не в будни. Сегодня Евдоксия и ее дочь притягивали к себе всеобщее внимание.

— Мама, как тут красиво! — выдохнула Сабина, увидев мозаики свода, откуда на нее смотрел Иисус и апостолы.

— Да, новое все, — поджала губы Евдоксия. — Много золота потрачено…

— Я святого отца приведу, — сказал Марк и оставил женщин в центральном нефе, где они рассматривали образа и фрески на стенах.

Пресвитер пришел через четверть часа.

— Значит, все-таки самой августе, — отец Филипп озадаченно гладил пегую бороду. — Удивительные вещи я слышу в последнее время. И каждый раз где-то рядом появляется Марк, сын Тита. Что же, госпожа, я отдам вам евангелие. Пусть на благое дело пойдет. И в цене уступлю. Марк сказал, у него всего двадцать солидов. Но так и быть… Ждите здесь, высокородные дамы.

Пресвитер вернулся через несколько минут, бережно прижав к груди книгу, завернутую в полотно. Он развернул ее и гордо показал на рисунки, которыми был украшен кодекс.

— Это евангелист Лука, — с нежностью сказал он. — А это Матфей. А это Иисус вкушает хлеб и вино со своими учениками…

— Ах! — Сабина в восторге приоткрыла рот. — Матушка, какая красота! Такое не стыдно августе преподнести.

— Хм, действительно, — с интересом рассмотрела книгу Евдоксия. — Это достойный подарок. Правда, обложка из простой кожи…

— Марка попросите, он устроит любую обложку, — отмахнулся пресвитер. — Таких кодексов на весь Рим всего несколько штук. А этот я у блаженнейшего папы выпросил! Но Марку отдам, так и быть.

— Да что в нем такого? — не выдержала Евдоксия, глядя на юношу, крестившегося перед образами (3). — Он же мальчишка-пекарь! Просто ушлый проходимец из Субуры.

— Не совсем так, госпожа, — покачал головой пресвитер. — Господь наградил его добрым сердцем и острым умом. Люди уважают его. И я его уважаю. Это евангелие я отдаю ему, а не вам. Не желаете отстоять службу, высокородная матрона? Послушайте проповедь.

— Пожалуй, — нехотя согласилась Евдоксия, которая не могла отказать жрецу нового бога, захватившего Рим. Это было бы по меньшей мере невежливо.

— Любезный Марк! — повернулась она к подошедшему пекарю. — Мы сможем украсить эту книгу серебряным окладом? У меня есть простая чаша. Ее можно переплавить.

— Конечно, госпожа, — улыбнулся Марк. — Устроим. Обошьем серебряным листом, выбьем на нем святых и даже надпись сделаем: благородному юноше Флавию Плациду Валентиниану от Меммия Руфина, славнейшего мужа. Будущий август откроет священную книгу и вспомнит ваш род. И, поверьте, такое евангелие станет последним, с чем он расстанется. Все эти золотые блюда и чаши просто переведут на монету, когда нечем будет платить солдатам.

— Мама, — шепнула Сабина, когда Марк отошел подальше. — Давай возьмем его в Равенну. Я начинаю верить, что у него получится устроить прием августы Галлы. Он такой… необычный.

— Все это выглядит безумно, доченька, — процедила растерянная Валерий Евдоксия. — Пусть идет. Мы ведь все равно ничего не теряем. Попросить о помощи родственничков я всегда успею. Знала бы ты, как мне этого не хочется…

1 Кодексами называли книги современного формата, с прошитыми листами и деревянными обложками, обтянутыми кожей. Они в описываемое время уже существовали. Книги с иллюстрациями тоже появились, но стоили невероятно дорого.

2 Moriar, si… — «пусть я умру, если…». Зафиксированное в текстах римское самопроклятие. Аналог русского «чтоб мне пусто было» или «провалиться мне на этом месте».

3 В это время еще не было канонических икон. Священные образа служили скорее иллюстрациями к сценам из Священного Писания. Строгие каноны иконописи появились позже.