Валерия Евдоксия, славнейшая госпожа, с облегчением вышла из повозки (1), ступив на римские камни. Это Целий, квартал, заселенный знатью. Евдоксия с удовольствием вдохнула. Да, здесь, на вершине холма, воздух куда чище, чем в низине форумов. Флора и Сабина выпорхнули вслед за ней, треща, как сороки. За неделю путешествия они увидели больше, чем за несколько прошлых лет. А уж Рим! Толпы народу, несмолкающий шум и вопли торговцев ударили по ушам привыкших к деревенской тишине женщин.

— Мы приехали, девочки, — с облегчением выдохнула Евдоксия. — Это дом моей двоюродной сестры Валерии Паулины. Для вас она тетя или госпожа. Я очень надеюсь, что она еще здесь, а не уехала в Равенну.

Раб, слезший с козел, замолотил в двери домуса. За забором раздалось недовольное старческое кряхтение, и вскоре на улицу высунулся нос привратника, что, казалось, был старше самого Рима. Подслеповатый раб недоуменно посмотрел на гостей, а потом расплылся в щербатой улыбке.

— Госпожа! Да не то вы! Лет десять вас не видели! Заходите, ради Христа. Я немедленно доложу о вас.

— Тетя крестилась? — громко удивилась Флора. — Надо же!

— Многие сейчас отходят от старых богов, доченька, — вздохнула Евдоксия. — Сам август христианин. Что же теперь…

Они вошли в просторную прихожую, а, миновав ее, попали во внутренний дворик с бассейном. Евдоксия помнила здесь фонтан, но сейчас его нет. Мрамор бортов потемнел. Да и сам дом потерял былой блеск. Как будто годы согнули его. Покрылась мхом крыша, кое-где отлетела штукатурка, да и плиты двора треснули и проросли травой.

— Сестрица!

Полная, седоватая женщина раскинула руки и полезла обниматься. Она долго и со вкусом чмокала Валерию, а потом стиснула ее дочерей в могучих объятиях.

— Меммия Флора! Я ведь тебя совсем крошкой помню. А ты, наверно Меммия Сабина? Вы еще носите косы? Хм… Пора бы и голову покрыть (2), возраст вполне подходящий.

Валерия Паулина, не обращая внимания на недовольную гримасу Флоры, потащила их в дом.

— Фелиция! Где ты, негодная девка? — крикнула она. — Прими знатных дам. Помоги им переодеться! И воду для умывания принеси. Пошевеливайся, лентяйка! В триклиний их потом отведешь.

В триклинии Евдоксия с дочерями оказались нескоро, хлопоты после дороги заняли немало времени. Фелиция привела их туда и предложила лечь на застеленные полотном ложа. Паулина уже ждала их, потягивая вино из кубка. Молчаливая рабыня поставила перед гостями чаши и закуски, а потом статуей замерла у стены. Валерия Евдоксия исподволь оглянулась по сторонам. Триклиний куда больше, чем у них, и куда роскошней. Резная мебель из драгоценного дерева, бронзовые жаровни искуснейшей работы, — все это на месте. Но даже здесь потускнели фрески, а мозаики начали терять камни. Дела у Валериев идут так себе.

— Да, сестрица, — хозяйка мгновенно почуяла взгляд гостьи. — Бывали времена и получше. С тех пор как эта дура Мелания (3) распродала родовые земли и ушла в монастырь, с нами никто не считается. Аниции и Никомахи подмяли под себя все! Ну и Кейонии с Симмахами, конечно. В деньгах купаются. Не прорваться через них никому.

— Да уж, их не разорит подарок августе, — невесело улыбнулась Евдоксия.

— Ой, молчи, сестрица! — замахала руками Паулина. — Не представляю даже, что ей подарить! Potentes, могущественные семьи, засыплют благородное дитя шелком и золотом. Куда нам с ними тягаться!

— Может, — с надеждой посмотрела на сестру Валерия Евдоксия, — сделаем подарок вместе? От двух семей? Тогда он выйдет куда более значительным.

— Хм, — задумалась Паулина. — Сколько ты хочешь потратить?

— Тридцать солидов, — покраснела гостья.

— Я, пожалуй, сестрица, сама сделаю подарок, — отмахнулась хозяйка от ничтожной суммы. — Боюсь, муж не разрешит мне так поступить. Он с сыновьями уже в Равенне, увивается вокруг Констанция. Слухи ходят, этот мужлан станет третьим августом!

— Да неужели! — ахнула Евдоксия. — Вот это да! Ведь из трибунов выслужился!

— Что же вы не едите? — всполошилась хозяйка. — Вино нагреется. У меня гляциарий (4) заполняют каждую зиму. Лёд везут в корзинах с Альбанских гор. Знаете, как это дорого!

— У меня есть просьба, сестрица, — как бы невзначай спросила Евдоксия. — Нужно найти одного человека в Субуре. Он выполняет кое-какую службу для моего мужа.

— Я скажу рабам, его приведут завтра, — махнула рукой Паулина. — Как твой муж? Все еще умирает, но никак не умрет? Ха-ха-ха…

* * *

Марк набрал воздуха в грудь и вошел в перистиль дома Валериев. Точнее, одного из родов этого весьма разветвленного семейства. Он в таких местах еще не бывал, да и домус посещал всего один раз, когда носил пироги Афранию. Тут было роскошно! Правда, он только прихожую видел, атриум, и таблинум (5). А принимали его в перистиле, крытом дворике у фонтана. В дом его почему-то не пригласили.

Валерия Евдоксия, жена сенатора Меммия, сидела за рукоделием, как и полагается римской матроне. Она вышивала. Вышивкой занимались и ее дочери, хорошенькие девчонки с длинными толстыми косами. Старшая посмотрела на Марка мельком и отвернулась, брезгливо выпятив губу. Младшая, напротив, задержала взгляд дольше, а когда Марк посмотрел на нее, опустила глаза и покраснела.

— Благородная госпожа, — Марк церемонно поклонился. — Вы хотели меня видеть?

— Да, — Евдоксия чуть качнула высокой прической из уложенных кос. — Подойди ближе! Мой муж, сенатор Флавий Меммий Руфин, передал тебе письмо. Мне его зачитать тебе?

— Не нужно, госпожа, — усмехнулся Марк. — Я грамотен.

Он взял табличку, сломал печать и погрузился в чтение.

'Меммий Руфин — Марку, сыну Тита.

Письмо твое я получил и внимательно прочел. Ты хочешь приобрести мой дом и желаешь сделать это не единовременной уплатой, но ежегодными взносами. Признаюсь, поначалу просьба эта показалась мне необычной. Однако, поразмыслив, я не нашел в ней ничего бесчестного. Напротив, лучше видеть дом переданным в руки человека, который сумеет сохранить его, чем уступить его первому встречному лишь ради скорой выгоды.

Мне известно, что ты пользуешься добрым именем среди жителей Субуры. Посему я готов принять предложенное тобой условие. Если воля богов не изменит наших намерений, ты получишь дом немедленно, а плату внесешь в течение десяти лет — по двадцать солидов, в июльские календы каждого года, начиная с этого. При этом ожидаю, что дом будет содержаться в надлежащем порядке и не утратит того достоинства, которое он сохранял многие поколения. Когда оба мы сочтем условия окончательно согласованными, надлежит пригласить сведущего юриста, чтобы он составил договор по законам и обычаям Рима.

Да будут боги к тебе благосклонны.

Меммий Руфин, vir clarissimus'.

— Ну что же, — сказал Марк, когда прочитал все от начала и до конца. — Сколько времени госпожа планирует пробыть в Риме? Я подготовлю договор и деньги.

— Мы в Риме проездом, — сказала Валерия Евдоксия. — Потом едем в Равенну. Нужно купить кое-что…

— Я готов предложить свои услуги, госпожа, — поклонился Марк. — Я получу лучшую цену и найду то, что только есть в этом городе.

— Ты вроде бы пекарь? — удивленно посмотрела на него Евдоксия.

— Иногда я пеку хлеб, — улыбнулся Марк, который едва глаза не сломал, разглядывая младшую из дочерей. Она была хороша истинно римской красотой, утонченной и скромной. Он продолжил:

— Но чаще я помогаю людям устраивать их дела. Меня многие знают, и я знаю многих. Я буду полезен, госпожа. Если вы попадете на рынок Траяна, то придется заплатить самую высокую цену. Супруге сенатора невместно торговаться, а мне сам бог велел. Вы не только купите необходимое, но и сохраните немало денег.

— У нас хватает вольноотпущенников для услуг, — отмахнулась Евдоксия.

— Но они не знают города так, как я, — пристально посмотрел на нее Марк. — И не смогут получить лучшую цену.

— Мама, пусть этот пекарь пойдет с нами, — решительно сказала Флора, видя, что мать колеблется. — Форум Траяна! Я хочу туда! Если он лжет, мы его прогоним.

— Приходи завтра к полудню, юноша, — уступила Евдоксия молящим взглядам дочерей.

* * *

— Он странный, — задумчиво сказала Флора, когда покупатель дома вышел. — Он так молод… Он пекарь… Но говорит складно и смотрит на нас, как равный. Я его даже высечь захотела.

— Рынок-рынок-рынок! — Сабина отложила шитье и захлопала в ладоши. — Я так мечтала! Во сне даже видела! Если этот пекарь нам денег сэкономит, матушка, может, купим что-нибудь? Ну хоть что-нибудь!

— Не знаю пока, — поморщилась Евдоксия. — Для нас сейчас главное вовсе не платья и бусы. Мы не можем посрамить честь рода. Отец не покидает имения… Придется нам с вами выкручиваться. А если мы денег от пекаря не получим, то ехать и вовсе будет не с чем…

Валерия Евдоксия прикрыла глаза, вспомнив последний разговор с мужем. Это ведь она его уговорила. Он не хотел продавать инсулу. Мечтал снова получать ренту, как когда-то получал ее отец и дед. А теперь… какие-то жалкие двадцать солидов в год… Но все лучше, чем ничего. Никто не хочет покупать эти развалины, ведь в Риме так много брошенных домов… Этими деньгами они хотя бы сенаторский взнос заплатят. По нему уже недоимка скопилась.

— Госпожа! — раб побеспокоил ее. — Клиенты рода пришли, чтобы приветствовать вас.

— Зови их в таблинум, — встала Валерия Евдоксия. — Только по одному. И начни с Гая Меммия, фрументария.

— Слушаюсь, госпожа, — поклонился раб.

Таблинум здесь довольно велик. Десять на десять шагов, с колоннами по бокам и раскрашенными стенами. Здесь фрески явно подновили. Таблинум — лицо дома. Не приведи боги, если вольноотпущенники или адвокаты увидят упадок семьи. Позора не оберешься.

Валерия Евдоксия села в кресло, дождалась, когда усядутся дочери, а потом махнула рукой. Заводи, мол.

— Высокородная госпожа, — пузатый зерноторговец склонился перед ней. — Я счастлив видеть вас в Риме. Как верный клиент дома Меммиев спешу засвидетельствовать почтение. Мой дом, мое имущество и я сам в вашем распоряжении.

— Род Меммиев шлет тебе благословение, верный слуга, — милостиво кивнула Евдоксия. — Он свидетельствует, что окажет тебе покровительство, как подобает патронам. Скажи мне, Гай, что ты знаешь о пекаре Марке? Он был сегодня у меня. Он необычный. И вроде бы говорит почтительно, но смотрит весьма дерзко.

— Марк со Спуска? — хмыкнул купец. — Известная личность, госпожа. Еще год назад он работал у своего отца в пекарне. Они едва конца с концами сводили. А теперь богатеет на глазах. На своей улице командует, как трибун когортой, да и по остальной Субуре его слушают. Он вроде бы добрый малый, в церкви служит. Сколько семей беглецов обогрел и к работе пристроил, и не сосчитать. Но крови не боится. Вожака банды в поединке кулаками насмерть забил, а потом его людей утопил в отхожей яме.

— Как утопил? — Девушки вскрикнули в испуге, а Евдоксия глупо захлопала глазами. — Насмерть?

— Дык… госпожа, — развел руками купец, — когда человека головой в дерьмо суют, он дышать не может и от этого помирает, стало быть. Вот так и этих варнаков сунули.

— Так он разбойник? — побледнела Евдоксия. — Нам нельзя с ним дела вести!

— Да что вы, госпожа! — замахал руками клиент. — Напротив, достойнейший юноша. Говорю же, он разбойников утопил, а не почтенных горожан. В Субуре его очень уважают.

— Не понимаю, — растерялась Валерия Евдоксия. — Поясни, Гай! Семье Меммиев не зазорно вести с ним дела? Он преступник?

— Это сложно объяснить, высокородная госпожа, — замялся купец. — Видите ли, есть Рим, и это не Италия. А есть Субура, и с недавних пор это не Рим. Это город в городе. Там свои законы. И Марк там старший. Там порой, если что случилось, не к префекту идут, а к нему. Он решает…

— Но он так молод! — удивилась Евдоксия.

— Сами удивляемся, — не порадовал ее пояснением купец. — Но своих людей он в кулаке держит. Если свистнет, три-четыре сотни мужей соберется. Это он Субуру отстоял, когда почтенные епископы за Латеран бились. Много людей Анициев и Симмахов тогда побили. Если бы не он, Субуру сожгли бы. Люди епископа Евлалия весьма злы на субуранцев были. Вот так, госпожа.

— Я поняла, — вздохнула супруга сенатора, которая, на самом деле, не поняла ничего. — Зови следующего…

У каждого про этого пекаря спрошу, подумала она. Глупости какие-то Гай говорит. Я его умнее считала.

* * *

Носилки остановились, и Валерия Евдоксия спустилась на плиты форума Траяна. За ней спустились и ее дочери. И носилки, и сопровождающих дала ей двоюродная сестра. Попасть сюда как-то иначе женщина из сенаторского рода просто не могла.

Огромный полукруг рынка открывался рядом темных таберн. Из одних пахло соленой рыбой, из других — оливковым маслом, из третьих — выделанной кожей и драгоценным деревом. Над толпой висел привычный городской гул: торговцы расхваливали товар, покупатели сбивали цену, носильщики ругались, прокладывая себе дорогу с корзинами и амфорами на плечах. У входа в одну из лавок седой торговец наливал масло из высокой амфоры в глиняную чашу. Покупатель растер каплю между пальцами, попробовал на язык и поморщился.

— Горчит.

— Ты, почтенный, — невозмутимо ответил хозяин, — сам подешевле попросил, для лампы. Так зачем пробуешь?

Через две лавки женщина долго спорила с продавцом бобов. Тот терпеливо пересыпал чечевицу из мешка в мерку и обратно, словно надеялся, что покупательница восхитится шелестом зерен и купит дороже. Не на ту напал.

— Двадцать за модий! — зычно гаркнула пышнотелая покупательница.

— Двадцать семь, и ни нуммием меньше, — твердо сказал продавец.

— Двадцать один, — наступала та.

— Уходи, женщина, — поморщился торговец. — Уходи! Ты цену слышала. Ниже не отдам.

— Ну и провались ты! — гордо заявила баба. — Пусть мыши съедет твой товар, жадина!

— Пусть твой муж уйдет к уродливой соседке! — в запальчивости крикнул продавец. — Нет! К красивой пусть уйдет. Пусть счастлив станет, пока ты будешь плакать. Двадцать шесть!

— Двадцать три! — вернулась та и с деловитым видом взяла горсть бобов.

Марк вел окруженных слугами женщин через толпу. Евдоксия морщилась от накативших запахов пота и чеснока, а ее дочери жадно водили глазами по сторонам, впитывая каждый звук. Они поднялись по лестнице, вырубленной в склоне Квиринала. За прошедшие столетия тысячи подошв так отполировали каменные ступени, что идти приходилось осторожно. После утренней уборки, когда рабы окатывали лестницы водой и смывали накопившуюся грязь, камень становился скользким.

Они поднялись на Виа Бибератика, торговую дорогу второго этажа. Здесь было заметно спокойнее. Лавки выходили прямо на улицу, а товары продавали дорогие. Здесь не купить зелени, рыбы и бобов. Чернь сюда не поднимается. За первым широким проемом висели египетские льняные полотна. Рядом лежали штуки тонкой шерсти из Кампании и окрашенные ткани всех оттенков — от шафранового до пурпурного. Самые дорогие куски аккуратно завернуты в полотно и убраны подальше от солнца. Торговец не кричал и не зазывал прохожих. Он лишь разглаживал ладонью ткань и терпеливо ждал покупателя. Он знал себе цену, ведь его семья торгует здесь двести лет.

Между лавками попадались и закрытые двери. Где-то они заколочены, где-то висели новые замки. Немало хозяев за последние годы покинули город, не выдержав налогов или разорившись после смут.

По соседству работал ювелир. На темной ткани лежали серебряные фибулы, золотые серьги, браслеты и перстни. Синие и зеленые камни стоили совершенно непомерных денег, но огранены были, на взгляд Марка, весьма грубо, почти никак. Да и вообще здешние украшения слишком массивные, на его взгляд. А вот девушки так не считали. Они бросились к разложенным украшениям и начали примерять их, прикладывая к платьям. Даже Флора, пугавшая своим высокомерием, расцвела и заулыбалась.

— Дочери мои, — напомнила Евдоксия. — Мы здесь не за этим! Мы еще вернемся в эту лавку, если вы захотите. Хозяин, покажи лучший товар!

Ювелир, оценив пурпурную отделку платьев, лишь молча поклонился и достал небольшой сундучок. Щелкнул замок, и он выложил на прилавок массивные броши, ожерелья и серьги.

— Этот товар недавно прибыл из Константинополя, госпожа.

Евдоксия молча взяла серьги, поднесла к свету и вернула обратно. Не то. Все это не то… Показаться с таким в императорском дворце — позор.

— Ты мог бы, — обратилась она к ювелиру, — изготовить нечто особенное, для очень знатного человека.

— Мог бы, госпожа, — ответил мастер. — Но не раньше, чем через три месяца. А то и четыре. Все ювелиры Рима завалены заказами. Знатные семьи везут подарки в Равенну, нашей благочестивой августе и ее сыну.

— К-как три месяца? — побледнела Евдоксия. — Но мне сейчас нужно!

— Сейчас никак не могу помочь, госпожа, — развел руками ювелир. — Прощения прошу.

— Что вам нужно, госпожа? — шепнул Марк, когда расстроенная Евдоксия отошла в сторону. — Если вам нужны украшения, то рынок Траяна — не лучшее место. Есть лавки у Палатина. Но хозяин прав, сейчас мастера работают, не разгибая спины. Знатные семьи заказывают подарки августе Плацидии и ее супругу.

— Правда? — расстроилась Евдоксия и смущенно сказала. — Я в некотором затруднении, любезный Марк. Я ведь тоже хочу приобрести подарок госпоже. Но у меня нет трех месяцев, а это все…

— Недостойно августы? — подсказал Марк, и Евдоксия кивнула. — Если вы позволите, госпожа, я помогу вам. Я подберу подобающий подарок. И если вы возьмете меня с собой, я постараюсь сделать так, что августа Галла Плацидия примет вас и ваших дочерей отдельно, а не в толпе придворных.

— Ты? — Евдоксия смотрела на пекаря расширенными глазами. — Ты сейчас шутишь, юноша? Если так, то это очень плохая шутка.

— Я же сказал, госпожа, — Марк изо всех сил скосил глаза, чтобы рассмотреть изумленную мордашку Меммии Сабины. — Я помогаю людям устраивать их дела.

— Мама, — Флора тронула Валерию за локоть. — Пусть этот человек сначала найдет нам достойный подарок. Наказать за наглость мы его всегда успеем.

— Достойнейший Марк, — лицо Валерии Евдоксии стало непроницаемо-каменным. — Род Меммиев будет тебе признателен за помощь.

— Я приду завтра, — поклонился Марк, чувствуя, как в висках стучали молоточки. ОНА посмотрела на него, как на мужчину. Он почувствовал это.

1 В Риме знали дорожные повозки, Carpentum. Выглядели они примерно так:

2 Косы или распущенные волосы носили незамужние девушки. Матроны на людях укрывали голову, а прическу делали более сложную.

3 Святая Мелания Младшая из рода Валериев, одна из богатейших наследниц Западной Римской империи, распродала значительную часть своих владений и направила вырученные средства на благотворительность, поддержку Церкви, монастырей и выкуп пленников. Некоторые историки считают, что столь масштабное изъятие золота и серебра из хозяйственного оборота, а также перевод значительной части средств на Восток усугубили финансовые трудности Западной империи. Хотя эти действия не были единственной причиной денежного кризиса, они могли усилить нехватку ликвидности, затруднить финансирование армии и способствовать общему ослаблению государства. К 419 году последствия кризиса еще ощущались: на Западе золото и серебро ценились относительно меди заметно выше, чем в восточной части Империи.

4 Гляциарий — ледник при доме. Был весьма дорог в содержании. В основном использовался для охлаждения вин.

5 Таблинум — комната между атриумом, прихожей, и перистилем, внутренним двором. Служил хозяевам кабинетом и местом для приемов. Такая планировка позволяла не впускать посторонних в жилые помещения.