Пандура все-таки поддалась усилиям Марка, а несколько уроков бродячего музыканта поставили точку в его образовании. Он почувствовал инструмент, а остальное оказалось делом техники. Надо сказать, извлекаемые из пандуры звуки ему категорически не нравились. Они тоскливы, как жизнь пекаря, тягучи, как мальтийский мед, и приторны, как он же. Марк закрывал глаза и представлял себе полуголых одалисок, танцующих медленный-премедленный танец живота. Кстати, свой половой вопрос он так и не решил, отчего на него стали немного коситься. Вроде в постыдном не замечен, но к девкам не ходит. Странно это для парня его лет.

Марк вышел на улицу, сел перед подъездом и провел пальцами по струнам. В окне немедленно появилась Евфимия, которая мелькала там постоянно. Она если не перемывала кости соседкам, то уж точно с ними бранилась. Только музыка и развешивание белья могло хоть ненадолго заткнуть эту скверную бабу.

— Мириам! Мириам! — заверещала она. — Да где ты? Сейчас Марк играть будет!

Евфимия села, достала горсть орехов и подперла щеку кулаком. Следом за ней показались и остальные. Те, у кого окна выходили на двор, пришли с табуретами и сели прямо на тротуаре, не слишком заботясь об удобствах пешеходов. Пусть по мостовой идут, перепрыгивая застрявшие в щелях капустные листья и сохнущие на закатном солнце пахучие лужи.

Марк еще раз провел пальцами по струнам. Он вроде бы должен перепеть Высоцкого? Увы, на пандуре невозможно и близко изобразить ничего подобного. Даже мелодия «Арабики», которую Марк попытался сыграть, получилась какой-то плоской, бедной на обороты, похожей на всё ту же протяжную восточную песню. Впрочем, народу очень нравилось. Людям и такая музыка в радость. Другой-то все равно нет. В мире, где арфа — вершина музыкального искусства, даже на такие смешные потуги смотрели с восторгом.

Попробовав извлечь из четырех струн хоть что-то знакомое, Марк сдался и пустил свою фантазию на волю волн. Пандура выдавала какое-то дикое попури, в котором только невероятно искушенный слух мог уловить и «Вихри враждебные…» и «Песню мамонтенка», и даже «Разбежавшись, прыгну со скалы». Марк чесал все подряд, терзая костяным язычком натянутые бараньи жилы. Народ безмолвствовал. И вдруг…

— И-аа! И-аа!

Остановившийся на дороге осел, услышав непривычные звуки, решил выразить свой восторг. Марк оборвал мелодию, и возмущенные соседи заорали на возчика, который тоже решил приобщиться к прекрасному.

— У, негодяй такой! — первой завизжала Евфимия. — Да лопни твои глаза, дурень! Никита, сунь ему в рыло!

— Побить его! — закричала Мириам, вечный партнер Евфимии по словесным поединкам. — Мужи, чего смотрите? Так хорошо сидели!

— У, скотина! — поднялись мужики, распаленные женами. — Мы тебе и впрямь бока намнем!

— Ладно, соседи, — встал Марк. — Ночь на дворе. Спать пора. Оставьте бедолагу в покое. Я завтра еще сыграю.

Люди недовольно зашумели, поминая недобрым словом проклятого осла, и пошли по своим домам. Только Евфимия запустила в возчика тарелкой. Марк поднялся к себе, улегся на кушетку, но тут почувствовал, как подмышку ввинтилось горячее тельце. Это Фауста.

— Ты чего пришла, маленькая? — обнял он сестру.

— А ты меня так играть научишь? — девочка обняла его за шею. — Я очень-очень хочу. Если я петь и играть буду, меня Прим замуж возьмет.

— Кто? — у Марка сон как рукой сняло. — Да на кой он тебе сдался? Он же непутевый!

— Зато красивый. Ни у кого такого мужа не будет, — выдала неубиваемый аргумент Фауста. — Ты Лете хорошего жениха нашел? Вот и мне найди. Я ведь тебе тоже сестра.

И девочка сладко засопела, так и не отпустив шеи брата. Отказы она не принимала.

Вот зараза, обреченно думал Марк. Ну вот за что мне это? Этой крохе одиннадцать. Она через год-другой в брачный возраст войдет. Тут рано люди взрослеют. А вдруг Прим ее не полюбит? А вдруг пить начнет? А вдруг не сложится у них? Ох, беда на мою голову!

С этой мыслью он и заснул.

* * *

— Квириты! Взываю к вашему милосердию! Я Прим, который зарезал слугу августа. Милосердный судья наложил на меня непосильный штраф! Помогите, умоляю! Всего нуммий! Ничтожный медяк! Иначе мне и моим братьям придется пойти в тяжкое рабство!

Марк поморщился. И этого балбеса его сестра хочет себе в мужья? Поток подаяний существенно снизился, а все потому, что Прим не проявлял должной изобретательности. Стоял на одном месте и говорил одни и те же слова. Он уже стал частью городского пейзажа. Через форум Веспасиана множество людей идет, но число их не бесконечно.

— Беги ко мне! — Марк позвал мальчишку. — Плохо работаешь, Прим. Ты так в фуллонику скоро попадешь.

— А что не так, старший? — недоуменно посмотрел тот. — Делаю все, как ты велел.

— Точку менять нужно, — оценил обстановку Марк. — Иди на Марсово поле, там угол побойчее выбери. Или на мост Проба. Или к воротам каким. Возьми с собой одного из разносчиков, а то деньги отнимут. Заплатишь ему.

— Понял, старший, — кивнул Прим. — Да мы уже четыре солида собрали. Я никогда столько денег и не видел. Можно я, как выкуплюсь, еще так постою? Мать со своими чебуреками от зависти помрет.

— Я тебе постою! — Марк показал ему кулак. — Если получится у нас, все, что сверху, на помощь бедным отдашь. А потом неделю будешь на форуме всем проходящим кланяться и за милость благодарить.

— Это еще зачем? — набычился Прим.

— Затем, что ты дурак, — Марк отвесил ему оплеуху. — Делай, как велено. Не то и правда в фуллонику пойдешь. Но ты там не задержишься. Тебя сразу в лупанарий перепродадут.

— Избавь господь! — побледнел Прим. — Не хочу я в лупанарий. Позорное у шлюх ремесло.

— Рабов не спрашивают! — пояснил Марк. — Рабам приказывают, и они исполняют. Если хочешь сохранить свою задницу девственной, слушай меня и проповедь. Понял?

— Уже бегу, старший, — уверил его Прим и растворился в толпе.

— Вот ведь дурень, — устало сказал Марк и направился к таберне на прилегающей улочке.

Там теперь располагалась юридическая контора, над входом в которую висела кричащая вывеска: «Флавий Виктор, знаменитый адвокат». Скромно и со вкусом. Марк шел по узкому тротуару. Навстречу протискивался осел с двумя огромными корзинами. Пришлось прижаться к стене инсулы, пропуская перегруженную телегу. Марк пришел к закрытию. Это же Рим. Когда садится солнце, вся жизнь здесь замирает. Флавий Виктор поднялся навстречу, и они обнялись, как близкие люди.

— Друг мой, — сказал адвокат, который, судя по виду, устал как собака. — Твоя мысль с вывеской сработала даже лучше, чем я думал. Думаю себе помощника взять из тех, кто собирает заказы на ступенях Юлиевой базилики. Я уже с ног валюсь

— Так возьми, если нужно, — пожал плечами Марк. — Пока твое имя на слуху, надо работать день и ночь. Пройдет несколько месяцев, и эту историю забудут. Тебе нужны новые победы.

— Ты правда пекарь? — с удивлением посмотрел на него Виктор. — Я вдвое старше тебя, и уж точно получил куда лучшее образование. Но порой я ловлю себя на мысли, что смотрю на тебя снизу вверх.

— Это потому, что я обаятельный, — уверил его Марк. — Ты уже поменял жилье?

— Скоро перееду, — лицо адвоката озарила мечтательная улыбка. — Немного накоплю и перееду. Хорошее жилье в Риме стоит каких-то безумных денег. В Лондинии можно снять целый дом по цене здешней квартиры. Ох… Да что я говорю! Можно было когда-то снять… Там сейчас и малой части людей не осталось.

Виктор понурился, а его плечи опустились.

— Да, тут дорого, — кивнул Марк. — Мне ли не знать. Я ведь тут родился. И поверь, до прихода Алариха жилье было вдвое дороже.

— Святые угодники! — перекрестился в испуге адвокат. — Да куда еще-то!

— Я к тебе с вопросом, Виктор, — перешел к делу Марк. — Представь, ты хочешь купить разрушенный дом, но у тебя нет денег. С чего бы ты начал?

— Даже если бы у меня были такие деньги, я бы сначала узнал, кому этот дом принадлежит, — недоуменно посмотрел на Марка адвокат. — Как можно купить дом, если нет денег?

— Эй! — возмущенно посмотрел на него Марк. — Откуда я знаю? Ты у нас юрист или я? И вообще, с деньгами любой дурак купит. Субуранский Спуск, шестой дом слева от перекрестка. Там когда-то был дельфин на фасаде. Его так и называли — дом с дельфином. Он давно сгорел. Я его хочу!

— Я узнаю в префектуре, — Виктор по-прежнему ничего не понимал, но распоряжений Марка не оспаривал. Он уже давно вел себя осторожно с этим странным юношей. Решения его бывали весьма оригинальны, но пока что он в своих действиях не промахивался.

— Если получится, у тебя появится отличная квартира на втором этаже, прямо над пекарней, — посулил Марк. — И за приемлемые деньги. Там будет жарковато летом, но зато тепло зимой. Жаровня не понадобится.

— Святые угодники! — в очередной раз повторил Виктор, облизнув пересохшие губы. — Да невозможно это без денег. Никак нево…

— Ну! — подбодрил его Марк, видя остекленевший взгляд.

— Я пока ничего не стану говорить, — Виктор нервно переложил свитки на столе. — Я займусь этим вопросом, Марк. Совсем без денег не получится, но… Нет, пока ничего говорить не стану. Сначала надо узнать, кто хозяева. Если Аниции или Никомахи, они скорее еще раз сожгут этот дом, чем отдадут его в чужие руки.

— Но ведь не вся недвижимость Рима принадлежит им, — удивился Марк.

— Не вся, конечно, — кивнул Виктор. — Большая часть руин принадлежит разорившимся сенаторским семьям. Тем, кто имел земли на севере Италии, в Галлии и Германии. Они прозябают в деревнях, на крошечных виллах. Они и думать забыли о своих столичных домах. В Риме сотни брошенных инсул. Кому нужны эти развалины? Такие сенаторы сидят и трясутся, как бы снова не пришли варвары. Или того хуже, как бы цензоры не переоценили их землю. Тогда им и вовсе конец. Их ведь душат поборами.

— Кого душат поборами? — остолбенел Марк. — Сенаторов?

— А ты как думал? — усмехнулся Виктор. — Сенаторы — крупнейшие плательщики налога на землю. А если на земле нет людей? Если рабов пришлось продать, а колоны разбежались? А gleba senatoria, сенаторский взнос? У самых богатых он составляет восемь фунтов золота.

— Сколько? — ахнул Марк.

— Пятьсот семьдесят шесть солидов каждый год! — подтвердил Виктор. — А расходы на зрелища? А одежда? А приемы? А подарки императору? Поверь, им постоянно приходится ездить в Равенну.

— А сенатор не может уйти в армию? — Марк сгорал от любопытства. — А в церковь?

— Многие из них умоляют об этом, — усмехнулся адвокат. — Да кто их отпустит? Они такие же рабы своей должности, как и любой пекарь.

— Вот не знал. — Марк растерянно почесал макушку. — Я-то думал, сенаторы только пиры дают и жрут там паштеты из языков фламинго.

— Есть и такие, — кивнул Виктор. — Но их не так много, поверь. Провинциальные сенаторы по большей части разорены. Выиграли те, у кого остались имения в Африке и на Сицилии. Эти да, утопают в роскоши.

— Узнай мне про этот дом, — Марк встал, огорошенный своим новым знанием. Добавил:

— Интересно, кому в Риме жить хорошо?

— Тем, кто прячет землю и имущество за церковной оградой, друг мой, — ответил Виктор. — Любая другая ограда для нынешней жизни будет слишком хлипкой.

* * *

Захарий вошел в пустую пекарню и повел носом. Что за запах? Какой-то угрюмый варнак поднялся ему навстречу, но, узнав, опустился на лавку. Это не Берт, какой-то другой разбойник. Они тут каждый день новые.

— Почему воняет? — растерянно оглянулся Захарий.

— А чего бы не вонять, если мы тут гадим, — рассудительно сказал зареченский.

Варнак только что поел. На столе остались крошки хлеба и пятна вина. Теперь он точил нож, доводя его смертоносную красоту до истинного совершенства.

— Как гадите? — растерялся Захарий, который углядел засохшую кучу посередине. — Зачем? Тут же хлеб… У вас, негодяев, вообще ничего святого нет?

— Не-а, — помотал лохматой башкой охранник. — Я распятого бога не почитаю. Мне Митра светоносный по сердцу. У вас, христиан, то не убий, то не укради. Не походит мне такой бог. Я с ним с голоду помру.

— Почему на улицу не ходишь? — едва сдерживая слезы, спросил Захарий.

— Нельзя, — спокойно ответил разбойник и вернулся к ножу. Он подышал на лезвие, полюбовался в собственное отражение и взял самый тонкий точильный камень.

Захарий выругался в сердцах и вышел прочь. Видеть такое кощунство было выше его сил. Он упал на скамью, стоявшую тут же, и погрузился в глубокую задумчивость. Мальчишка издевается над ним, это понятно. Но чего он добивается? Месть за оскорбление, нанесенное наедине? Глупость… Месть за то, что его побили палками? Так он уже лишил Захария двух пекарен. Теперь лишает третьей. Зачем ему это?

— Ярмо на меня надеть хочет, — уверился Захарий. — Пригнуть под себя надеется. Не выйдет у него ничего. А варнака этого я выброшу и свою стражу поставлю. Да, убыток, ну и пусть. Все лучше, чем в шута на старости лет превратиться.

Захарий решительно зашагал на улицу, которая словно в насмешку называлась Викус Патрициус. Может, и жили тут когда-то патриции, но сейчас их здесь точно нет. Зато есть мастеровые, шлюхи, разбойники и мелкие торговцы. А если свернуть в переулки, там и вовсе приличного народа не встретить. Это место — единственное, на которое еще не наложил лапу тот, кого в Субуре называли старшим.

Улица Патрициев была больше торговой, а вот пересекающая ее Этрусская улица — сплошные притоны. Тут много девок сгинуло без следа. Вышла симпатичная рыбачка где-нибудь на Сардинии белье прополоскать, а очутилась в римском лупанарии. Здесь ее молодость и пройдет. Здесь наступит быстрая старость. Она уже не поедет домой. Стыдно, да и истрепана годами, как рабский хитон.

Попина последнего разбора. Низкая дверь, за которой начинается дымный сумрак. Каменные своды покрыты толстым слоем копоти. Еды здесь не подают вовсе, только вино. Ну и публика соответствующая. Из тех, кто, увидев богатого пекаря, начинает коситься на дверь. Как бы встретить на обратном пути. Сюда подобные гуси залетали редко. Совсем без ума надо быть, чтобы в переулки сунуться.

— Галл! Приветствую тебя!

— Захарий? — гладиатор оторвался от игры в кости и удивленно уставился на пекаря. — С девочками пришел повеселиться?

— Поговорить надо.

Захарий нервно покосился на разбойную рвань. Людишки, метавшие кости вместе с гладиатором, смотрели на приличную одежду пекаря с плотоядным интересом. Одно движение брови Галла, и они освободили стол, пытаясь изобразить приятные лица.

— Говори.

Галл не отличался многословием, зато хорошо умел слушать. Наверное, поэтому его и уважали, в отличие от троих его друзей. Бывшего гладиатора боги наградили толикой здравомыслия, которая и позволила ему удержаться в разбойном деле столько лет.

— Мне человека надо из пекарни вышвырнуть. Бродяга из Заречья работать не дает.

— Один? — Галл потешно шевельнул рваным ухом. — Почему сыновья и слуги не вышвырнули? Зачем ко мне пришел?

— Боюсь, — признался Захарий. — Они каждый день новые. И по закону там сидят. У них от компаньона таблица есть. Все честь по чести.

— Кто компаньон? — спросил Галл.

— Марк со Спуска, ты его знаешь. Я хорошо заплачу…

— Не интересует такая работа, — лицо Галла приняло каменное выражение. — Других дураков ищи. У меня хорошие люди, но против полусотни мастеровых нам не устоять. Люди Марка нас вслед за Орфеем отправят.

— Убей его! — жарко зашептал Захарий. — Пять золотых даю!

— А за Севера еще пять дашь? — с тем же выражением лица спросил Галл. — А за свору щенков, которые без приказа людей августа режут? А за отца Филиппа сколько отвалишь? Ему достаточно на проповеди заплакать по невинно убиенному Марку, и мне на дне моря прятаться придется.

— Да не узнают, — несмело сказал Захарий.

— Непременно узнают, — покачал головой Галл и повел рукой вокруг. — Кто-нибудь из этих дураков проболтается, что мы с тобой здесь говорили. Или из моих кто-нибудь исповедуется. И все! Это не суд префекта, пекарь. Тут нет обвинителя и адвоката. Тебя сразу признают виновным, а потом исполнят приговор.

— Ты трусишь? — прищурился Захарий.

— Нет, — покачал головой Галл. — Просто я давно кормлюсь этим ремеслом. Я люблю золото, но жизнь люблю больше.

— Найду других, — Захарий с достоинством встал.

— Я провожу тебя, ради нашего старого знакомства, — Галл посмотрел на него с нескрываемой усмешкой. — Тебя уже поджидают. Пока идем, дам тебе совет по дружбе. Не ввязывайся в дела, которые тебе не по зубам. Оглянись вокруг, старик. Кого ты собрался нанять? Это же распоследняя мразь. Они зарежут Марка, а наутро об этом будет знать вся Субура. Они продадут тебя за стакан вина, а потом за тобой придут ликторы. Пять ударов свинцовой плетью, и ты запоешь, как кастрат в хоре светлейшего Аниция. Жизнь поменялась, Захарий. На улице новые правила. Просто прими это.

— Не ввязываться в дела, которые мне не по зубам, — бормотал Захарий, шагая к собственному дому. — Прав душегуб. Гнев на этого мальчишку помутил мой разум. Не нужна кровь там, где есть закон. А он, слава богу, в Риме еще есть.