Следующим утром Захарий с сыновьями вошли в пекарню, под недоумевающим взглядом Берта убрали засохшее дерьмо с пола и начали растапливать печь. Они не сказали ни единого слова, просто молча делали свою работу. Жар нарастал, и вскоре разбойнику стало не по себе. Он посмотрел на мастеров, презрительно плюнул на пол и вышел на свежий воздух. Он посидит там, пока на улице царит утренняя прохлада.
Захарий самолично повел за повод осла, а старший сын Габий носил в меленку зерно. Они перекрыли потери другими пекарнями, но здесь дело совсем не в деньгах… Заскрипел жернов, посыпалась свежайшая мука, которую сыновья уносили внутрь. Они замесят тесто и выполнят урок как должно.
К полудню пекари закончили. Захарий вышел на улицу и сел на скамью рядом с Бертом. Разбойник прихлебывал вино из кувшина и заедал его горячим хлебом. И то и другое принес какой-то малец со Спуска. Захарий скрипнул зубами. Эту сволочь еще и кормили.
— Не вздумайте больше гадить в пекарне, — устало сказал Захарий. Он осунулся, а морщины на лице стали глубже. — Я тебя за это своими руками прикончу. Понял?
— Не станем, — равнодушно кивнул Берт. — Что я, совсем негодяй какой? Тут же теперь хлеб пекут. Работай спокойно, старик. Тебе никто мешать не будет.
— Faciem durum cacantis habes (1) — прошептал Захарий, когда отошел подальше. — Я тебе устрою, разбойная рожа. Ты у меня отведаешь флагелллы. А если повезет, то и в цирке от льва побегаешь…
'Достопочтенному мужу сенаторского достоинства Флавию Меммию Руфину
Марк, сын Тита, пекарь из Субуры, желает мира и здравия во Христе.
Хотя меня отделяет от Вашего Высокородия великое неравенство положения, надежда принести Вам пользу побуждает меня просить снисхождения к смелости моего письма. До меня дошло, что принадлежащий Вашему семейству городской дом с дельфином, что в Субуре, поврежденный во время прежних бедствий, уже многие годы стоит необитаемым и не приносит своему владельцу никакого дохода. Между тем время ежедневно увеличивает ущерб там, где не трудится человеческая рука.
Я же, по милости Божией, владею пекарней неподалеку и располагаю людьми и средствами, достаточными для восстановления этого дома. Посему осмеливаюсь предложить следующее. Если Вашему Высокородию будет угодно, я готов собственным иждивением очистить место от завалов, восстановить стены, кровлю и перекрытия и вновь сделать дом пригодным для жилья и торговли, не требуя на это никаких расходов со стороны Вашего дома. Все расходы, весь труд и весь риск до окончания работ я принимаю на себя.
Если же предприятие окажется неудачным, убыток останется за мной, и имущество Вашего Высокородия не понесет никакого нового ущерба сверх того, что уже причинен временем. Если мое предложение покажется полезным, прошу повелеть Вашему управляющему вступить со мной в переговоры и прежде начала каких-либо работ заключить письменное соглашение, которым будут определены обязанности и выгоды каждой стороны, дабы впоследствии не возникло повода ни к спору, ни к судебной тяжбе.
Если же мое предложение окажется недостойным внимания, прошу простить дерзость человека низкого звания, осмелившегося обратиться к столь почтенному мужу. Да сохранит Господь Ваше Высокородие в здравии и благополучии на многие годы.
Марк, сын Тита, пекарь Субуры'.
— Ох ты и закрутил!
Марк старательно перечитал письмо еще раз и хмыкнул в парочке особенно удачных мест. Деловой стиль Рима был невероятно тяжеловесным. Он ткнул в табличку.
— А мы правильно его высокородным именуем? А вдруг он светлейший?
— Я ему даже польстил, — усмехнулся адвокат. — Его надлежит называть славнейшим мужем. Он всего лишь clarissimus, низшего из возможных классов сенаторов. Он беден, и это очень плохо.
— Почему? — изумился Марк. — Если он беден, с ним легче договориться.
— Ты не понимаешь, — Виктор покачал головой. — Это очень неудобный клиент для переговоров. Представь, ты Меммий. Не какой-нибудь скороспелый комит, выслужившийся из далматинских всадников. Ты из старой патрицианской знати, правившей еще до цезарей. У тебя в предках консулы, а императоры — дальняя родня. Таких семей остался едва ли десяток. Мне вот только Валерии на ум приходят.
— Насколько он беден? — начал понимать Марк.
— Как последний водонос, — уверил его Виктор. — Шучу, конечно. Но поверь, для человека его положения он весьма небогат. У него есть небольшое имение под Капуей, но обязанности сенатора и полагающиеся расходы тянут его на дно вернее, чем мельничный жернов на шее. Он носит тогу с пурпурной полосой, но питается немногим лучше тебя.
— Значит, у нашего Меммия Руфина нет ничего, кроме родовой чести, — расстроился Марк. — И поэтому он будет упорно цепляться за ее остатки.
— У таких людей развивается непомерная спесь, — усмехнулся Виктор. — Спесь, и в придачу к ней четыре дочери. Их никогда не возьмут замуж равные, а за простолюдинов он их сам не отдаст. Такой человек не допустит ничего, что умалило бы его достоинство. Скорее с голоду помрет. Мне сказали, он притворяется смертельно больным, чтобы не ездить в Равенну. Но это ложь. У него просто нет денег на подарки императору.
— А прокуратор у него есть? — поморщился Марк.
— Нет, конечно, — захохотал Виктор. — Зачем он ему, если его дом разрушен? У него, наверное, есть рабыня. Она и кухарка, и поломойка, и прачка, и парикмахер. Ей лет сто, и когда она отдаст богу душу, нашему сенатору придется самому открывать двери в собственном доме. А тогда он точно помрет взаперти, потому что он ни за что этого не сделает. У сенатора должен быть привратник и раб-номенклатор, который представит ему гостей.
— М-да… — только сейчас осознал всю тяжесть ситуации Марк. — Подобный человек не станет договариваться с пекарем.
— Он даже подумать о таком не может, — уверил его Виктор. — Он не станет вести переговоры с тобой лично. Не потому, что презирает ремесленников. Просто порядок вещей иной. Люди его круга ведут дела через управляющих, родственников или адвокатов. Если он примет предложение, разговаривать будет тот, кого он уполномочит.
— Хорошо, — смирился Марк. — Поправь у себя в тексте слова «располагаю людьми и средствами» на «имею возможность». Вдруг он заставит показать деньги, а у меня их нет.
— Хм-м, разумно, — согласился Виктор. — Я отправлю письмо с купцами. Не жди очень быстрого ответа. Такие люди никогда не спешат. Это стало бы уроном их чести.
Следующий визит в коллегию стал для Марка ушатом ледяной воды. Пекари отворачивались, когда видели его. На их лицах — разочарование, непонимание… Ни один из встреченных не поздоровался и не улыбнулся. На лицах стариков он видел брезгливость. Марк похолодел. Он ошибся! Ошибся! Сделал то, что приемлемо для человека будущего, но считается святотатством здесь. Он перешел черту, когда понесся к успеху, закусив удила. Римлянин опутан множеством обычаев, законов и правил. Их нельзя нарушать, если хочешь жить среди этих людей.
— Зайди к господину магистру, — с гаденькой улыбочкой заявил писец Порфирий. — Он тебя уже заждался.
Знакомый кабинет, чад светильника, багровое лицо Либерия и напряженная тишина. Её Марк ощутил первой. Он отвел глаза в сторону. Закопченная, выцветшая фреска в этот раз напоминала ему бушующий океан. Дерьмо!
— Ты что вытворяешь, дурак? — прошипел Либерий. — Меня сам викарий вызывал. Как мальчишку… Такими словами…
— О чем идет речь, уважаемый магистр? — Марк постарался сделать каменное лицо.
— Захария из его же пекарни выживаешь! — Либерий уставил палец обвиняя. — Разбойную рвань туда привел, а они там на пол гадят! В пекарне! Да как их молния не убила за такое!
— Про дерьмо не знал, — открестился Марк. — Не доглядел, господин. Прощения прошу. Исправлю все.
— Да как тебе в голову такое пришло? — Либерий готов был лопнуть от злости.
— Да как по ней стукнули, соображаю плохо, — набычился Марк. — Или сами не знаете, почему у нас вражда? Может, мне Захария под хвост поцеловать?
— Я думал, ты умный, а ты дурак, — спокойно и совершенно отчетливо произнес Либерий. — В Риме можно многое делать, но тихо. А ты меня перед всеми глупцом выставил. Ты простую ссору на самый верх смог поднять. Такого не прощают. Жди неприятностей, парень. Тебе церковь больше не защита.
— Да что случилось? — напрягся Марк.
— А ты в той пекарне не был сегодня? — с участием посмотрел на него Либерий, бешено гоняя в пальцах четки. — Зря!
Марк бежал, расталкивая людей локтями. Новая пекарня далеко, почти у самой Сервиевой стены. Он бежал зигзагами, огибая ослов, лотки с товарами и греющихся у своих домов старух. Всё, он на месте.
Пекарня поразила его жаром, хлебным духом и отсутствием охраны. Вместо скучающего варнака здесь деловито работали незнакомые люди. И это явно не сыновья старого пекаря. Да что же тут произошло?
— Вот он, господин! — послышался голос Захария. — Это он работе пекарни препятствует. Это он на моего пекаря разбойника напустил.
Какого демона тут происходит? — растерялся Марк, но его уже обступила стража.
— С нами пойдешь, парень, — услышал он. — Господин викарий желает с тобой поговорить.
Последним, что увидел Марк, когда повернулся, стал Захарий. Старый пекарь махал ему вслед рукой и мерзко улыбался.
Он просидел в камере до самого утра. Крохотная комнатушка в подвале префектуры не имела окон, зато имела крепкую дверь. Из мебели здесь нашелся только голый топчан, сколоченный из неструганых досок, и отхожее ведро, стоявшее от начала времен. Именно его благоухание не давало Марку заснуть. По всем законам зла, как только усталость все же сморила его, лязгнул засов, и стражник рявкнул.
— Чего разлегся? За мной иди!
Марк не стал спорить и покорно поплелся за стражником, поражаясь профессионализму здешних конвоиров. Пузатый дядька с дубинкой шел впереди, показывая дорогу. Ему и в голову не могло прийти, что какой-то пекарь его ослушается. Стражник был совершенно прав. Он, в отличие от Марка, понимал эту жизнь хорошо. Некуда римскому пекарю бежать, да и незачем. За стеной куда хуже.
Они миновали пыточную, где пороли какого-то бедолагу, и поднялись выше, на первый этаж. Марк выдохнул. Значит, Берт никого не зарезал, и дело будет разбираться как гражданское. Отлегло!
— Тут стой! — стражник равнодушно отошел, поймал за рукав аппаритора и что-то шепнул ему. Тот кивнул, не обращая на Марка ни малейшего внимания.
Вот же! — невольно восхитился Марк. — Даже не боятся, что убегу. А ведь раз плюнуть.
Префектура все еще поражала ветшающим великолепием. Огромный зал с кессонным потолком оказался всего лишь приемной. Стены его выложены мрамором, а пол — мозаикой в виде квадратов и ромбов, довольно сильно истертой. Людей тут проходят тысячи. Их и сейчас много. Вдоль стен сидят нотарии. Каждый из них либо читал что-то, либо писал, либо слушал посетителя. А их тут множество. Адвокаты, писцы, посыльные, главы коллегий, купцы… Они шумят, размахивают руками, доказывают что-то. Служители-аппариторы несут свитки, открывают двери. Они кого-то впускают, кого-то не впускают, кому-то кланяются, а кого-то посылают подальше.
— Военно-юридический аппарат был великолепен. Такой судебный аппарат есть у каждого государства, стоящего перед общим политическим, экономическим и моральным крахом.
Марк процитировал любимую книгу, поражаясь безупречности римского государственного механизма. Если бы сам не видел сожженные деревни и полупустой порт, поверил бы, что все в порядке. По крайней мере, здесь совсем не ощущается беда, нависшая над Римом. Здесь скрипят перья по папирусу, пахнет воском и дорогими благовониями. Сюда не впускают тех, от кого разит чесноком.
— Ты Марк, сын Тита? — к пекарю подошел нотарий.
— Я, господин, — скромнейше ответил Марк. Он уже понял, что ничем хорошим этот визит не закончится.
— За мной иди! — высокомерно бросил писец и пошел, не оборачиваясь.
Аппаритор почтительно открыл перед ними дверь, брезгливо оглядев помятую тунику Марка. Марк выдохнул на него и удовлетворенно оценил скривившегося служаку. После ночи в камере изо рта пахло так себе.
Пекарь оглянулся. Вот где решаются все дела. После шумного зала приемной внутренний двор с фонтаном убаюкивал свежестью и шелестом воды. Раскидистая пиния давала густую тень. Под ней построен мраморный павильон, украшенный побитыми статуями. Видимо, и сюда готы прорвались. Нотарий открыл еще одну тяжелую дверь, и они оказались в полутемной тишине, пропахшей чернилами, пыльным папирусом и властью. Именно здесь вершил волю августа префект Симмах и его заместитель — викарий Аврелий Альбин.
— Тебе туда! — нотарий привел Марка в еще один небольшой кабинет.
Тут сидит секретарь, а за его спиной дверь в начальственные покои. Вдоль стен — корзины со свитками, перевязанными шнурком. Горы восковых табличек на стеллажах. Секретарь бросил на Марка равнодушный взгляд.
— Марк-пекарь?
— Да, господин, — покорно ответил юноша, изрядно удивленный сложностью государственного управления. В этом здании он успел увидеть еще десяток комнат, забитых писцами и документами.
— Жди, — сказал нотарий и погрузился в изучение какой-то таблички.
— Да жду я, — недовольно буркнул Марк. — Что мне еще остается?
Минут через двадцать, утомленный непрерывным гулом этого центра власти и бесконечной суетой писцов, он вошел-таки в кабинет викария. Тот не поражал роскошью, хотя и бедным его не назвать. Огромный стол дорогого дерева, на резных ножках, у стены стол поменьше, там работал еще один нотарий. Видимо, вел протокол. Сам викарий, занимавший почетное место. Слева от него — диптих действующих консулов. Марк впился взглядом в фигуры на деревянном развороте. Он думал, так только иконы делают. Ан нет. Консулы, входя в должность, даровали свои изображения чиновникам. На столе чернильница, чаша с песком и печать. Здесь темновато. Комнаты глубокие, и солнышко из окон до углов не добивает. Так давно строят. Подходяще для итальянского климата.
На стене — тут Марк едва сдержал нервный смех — портрет императора Гонория в мускульной кирасе и в лавровом венке. Рисовать в Риме еще умели. Художник не Рембрандт, но мазня вполне ничего себе.
Что-то мне это напоминает, подумал Марк. А что? Административную комиссию, вот что! Один в один. Глава района, какой-то чинуша с протоколом, свидетели… А кто у нас свидетель? Захарий, Афраний и магистр Либерий.
— Пекарь Марк, сын Тита, — проскрипел голос в глубине кабинета. — Опять ты?
— Осмелюсь сказать, господин, — опустил голову Марк, — я тут впервые.
— Зато дела твои тебя опережают, — любезно оскалился Аврелий Альбин, тощий, желчный мужчина лет сорока. — Сначала погиб экзактор, потом драки на форуме. Теперь разбойники в пекарне. Мне кажется, Рим не знает покоя там, где появляешься ты.
— Меня оговорили, господин, — уверенно заявил Марк.
— Что ты несешь, пекарь? — скривился викарий. — Присутствующий здесь Захарий при участии нотария префектуры попытался завести работника в пекарню. Работник был избит твоей охраной.
— Они перестарались, господин, — понуро ответил Марк. — У нас есть некоторые разногласия с моим компаньоном Захарием. Но я не приказывал бить его людей. Тут какая-то ошибка.
— Его сыновья говорят обратное, — злорадно заявил викарий. — Нам нет дела до спора двух пекарей. На это есть суд. Ты, Марк, сын Тита, действуя из зловредных побуждений, остановил пекарню анноны.
— Вчера пекарня работала, господин, — упрямо ответил Марк. — Я это своими глазами видел. И там трудились люди почтенного Захария.
— Потому что твой разбойник вывернулся и убежал, — рявкнул викарий. — Если бы я смог его допросить, то картина была бы иной, пекарь. Тебя уже драли бы кнутом. Ладно! Префектура не ловит злодеев, на это есть вигилы. Афраний! Что ты можешь сказать об этом наглом юнце.
— Почтителен, — пророкотал куратор. — Хлеб сдает должного качества. Не знаю, какая фурия подтолкнула его на такое.
— А ты, Либерий? — Марку на мгновение показалось, что викарий недоволен предыдущим ответом.
— Этот юноша иногда бывает дерзок, — ответил Либерий. — Он молод и глуп. Но по хлебу ни к нему, ни к его семье нареканий нет. Сдают урок вовремя и должного качества. Оба крепкие мастера, господин, но сцепились из-за пекарни.
— Распустил ты своих людишек, Либерий, — чиновник откинулся в кресле. — Совсем не следишь за ними. Того и гляди, резать друг друга начнут. Непорядок!
— Все исправим, господин, — опустил голову багровый от стыда магистр. — Простите мой недосмотр.
— Решение таково, — заявил викарий. — Налицо деяние, нарушающее общественный порядок и священные законы августов наших Гонория и Феодосия. Печь была остановлена, и это засвидетельствовано нотарием префектуры. Причина остановки — вмешательство присутствующего здесь пекаря Марка, сына Тита. На первый раз он обойдется без порки. Но на него наложен штраф. Он сдаст тысячу хлебов секундариус сверх обычного урока. Он выпечет его из своего зерна.
— Да, господин, — покорно кивнул Либерий. — Взыщем.
— Это не все, — махнул рукой Аврелий Альбин. — Я даю на примирение три дня. Эти двое… — викарий показал на пекарей, — должны прийти к соглашению. Если этого не произойдет, экзактор наложит печать на печь, и туда будет назначен новый управляющий. Все свободны!
1 Faciem durum cacantis habes' — у тебя рожа, как у страдающего запором. Грубое уличное оскорбление.