Следующим утром, прямо на рассвете, на форуме Веспасиана глазам горожан предстало забавное зрелище. Тощий мальчишка показывал поротую спину и с плачем протягивал руки к прохожим.

— Квириты! Взываю к вашему милосердию! Я Прим, который зарезал слугу августа. Милосердный судья наложил на меня непосильный штраф! Помогите, умоляю! Всего один нуммий! Один! Иначе мне и моим братьям придется пойти в тяжкое рабство!

Люди останавливались, с интересом разглядывали свежие шрамы и весело обсуждали произошедшее. Тут все знали эту историю. Собрать денег на собственный выкуп? Это было свежо. Это было весело. А один нуммий — это ведь совсем ничего. За один медяк посрамить суд? Оно того стоит. И медь потоком полетела в горшок, стоявший у ног мальчишки.

Подключились церкви, где святые отцы призвали паству помочь несчастному ребенку. Что такое нуммий? Пучка укропа не купить на него! И люди щедро сыпали медяки. Если сто тысяч римлян бросят одну крошечную медную монетку, целая семья не попадет в рабство. Такого в Риме еще не случалось. Шлюхи договорились, что отдадут полученное с одного клиента. Разбойный люд постановил сброситься со следующего грабежа. С шапкой пошли по улицам разносчики пирогов. Главы коллегий тайком перешептывались с мастерами…

К вечеру первого дня собрали четверть ведра медных монет из потребных двух ведер. А Марку уже было не до того. Он сидел в своей новой пекарне, любуясь на остывшую печь. Ее сегодня не топили…

* * *

Если и можно было уязвить пекаря сильнее, то такого способа Марк не знал. Остановить пекарню, лишить ее работников, прекратить сдачу урока… Сидящий напротив Захарий был чернее ночи. И стоявшие за его спиной трое сыновей выглядели не лучше. Они злы и растеряны. Вроде бы все произошло по закону, но почему каждый из них понимал, что их попросту ограбили? Теперь урок придется разбросать на другие печи, а ведь там готовят пироги… Захарий взял пример с Марка и перевел весь плебейский хлеб именно на эту пекарню, понемногу разоряя ее хозяев. Но теперь ни Деметрия, ни его семьи тут нет. Они собрали вещи и ушли. А вместо них за столом опустевшей пекарни сидит ненавистный мальчишка, о котором судачат на каждом углу Субуры. Сидит и улыбается мерзкой улыбочкой.

— Как ты это сделал? — выдавил из себя Захарий.

— По закону, — небрежно бросил Марк. — Сделка зарегистрирована в префектуре. Таблица с печатью у меня на руках. Так что половина пекарни теперь моя.

— Чего ты хочешь? — оскалил крысиные зубы старший сын Захария. Марк уставил на него палец.

— Ты! Закрой рот и никогда не открывай его в моем присутствии. Если еще раз услышу от тебя хотя бы слово, сделаю с тобой то, что ты сделал со мной. Мне это раз плюнуть.

Пекарь захлопнул рот и посмотрел на Марка со священным ужасом. Слава у того была жутковатая. И вроде добрый парень, который всем помогает, а вроде и совсем наоборот…

— Так чего ты хочешь? — повторил вопрос Захарий.

— Как чего? — удивился Марк. — Денег хочу. Это пекарня. Она должна хлеб печь.

— Мы с таким компаньоном работать не будем! — выкрикнул в запальчивости средний сын Захария, умом и сообразительностью не отличавшийся. Язык его частенько опережал мысли. Захарий поморщился, осуждая необдуманные слова, а Марк радостно оскалился. Он эти слова ждал.

— А если я вам, как компаньон не люб, — заявил он, — давайте все делить. Только поделим по-честному.

— Как можно поделить пекарню? — хмуро посмотрел на Марка Захарий.

— Как и любое другое имущество, — усмехнулся Марк. — Тебе верхний жернов, мне нижний. Тебе правая половина осла, мне левая. Печь разберем и поделим кирпичи. Если нечетное число получится, последний разобьем пополам. Я вам, почтенные мужи, уступать не намерен. Моя доля равна вашей.

— Ты повредился умом? — Захарий побледнел и перекрестился. — Да никто не позволит этого сделать! Придет экзактор и наложит свою печать.

— Пусть приходит, — милостиво кивнул Марк. — Господам из префектуры видней. Они законы знают. Пришлют управляющего в пекарню, он наладит работу.

— Я не позволю! — рыкнул Захарий. — Это позор!

— Так становись к печи, — показал Марк. — И сыновей своих ставь. А если сам разучился работать, ищи людей. А пока в коллегии будет недоимка копиться.

— Я приведу людей, — хмуро заявил Захарий.

— Я сам посмотрю каждого, — мило улыбнулся Марк. — Если они мне не подойдут, то не позволю им тут работать. Что-то мне говорит, что мне ни один не подойдет. Я очень строгий хозяин.

— Ты не можешь! — в бессильной злобе заорал Захарий.

— Еще как могу, — захохотал Марк. — Я такой же владелец пекарни, как и ты. Я еще и поставки зерна проверю. Если цена высокая, ты сюда ни модия не купишь.

— Ты меня разорить хочешь, щенок? — заорал Захарий. — Не выйдет!

— Да зачем мне тебя разорять? — удивился Марк. — Мне от твоего разорения ни тепло, ни холодно. Я денег хочу заработать. А для этого пекарня должна хлеб давать.

— Да как же она даст, если ты этого не позволяешь? — не выдержал младший сын.

— Почему это не позволяю? — изумился Марк. — Ты, твой отец и братья становятся к печи и пекут хлеб. Вы хорошие мастера. Вам я доверяю. Остальным — нет.

— А ты к печи не встанешь? — возмутился юный пекарь. — Да мы на тебя в суд подадим! Ты не имеешь права работников не пустить!

— А давай! — хлопнул в ладоши Марк. — Пока суд идет, пекарня простаивать будет. Суд вы за год-другой выиграете, только в этой пекарне уже другой мастер хозяйничать будет.

— Ты спятил, — совершенно уверился Захарий. — Ты ведь тоже убытки понесешь.

— Я к ним готов, — серьезно кивнул Марк. — Ты мне пожелал на крест пойти. Помнишь? Тебе придется ответить за сказанное, Захарий. Я тебя с дерьмом смешаю.

— Я не позволю тебя тут свои порядки наводить! — заревел Захарий, но Марк крикнул:

— Берт! Заходи!

— Это еще кто? — остолбенел Захарий, увидев глумливую рожу бандита из Заречья.

— Это Берт, уважаемый в Транстибериме человек, — церемонно представил варнака Марк. — Берт, это Захарий и его сыновья. Уважаемые люди в Субуре. Вон тот, с крысиными зубами, приказал меня палками избить.

— А, помню, — Берт растянул губы в жуткой улыбке. — Мы, старший, малость перестарались тогда. Ты велел их не калечить, но одному руки все же сломали. Уж больно ругался он. Обидно парням стало такие поносные слова слушать. У них какая-никакая, а честь есть.

— Зачем… это… здесь? — Захарий едва мог дышать.

— Это мой законный… — тут Марк сделал многозначительную паузу. — Подчеркиваю, законный, представитель. Он не допустит в пекарню посторонних. Он нанят, чтобы охранять мою собственность.

— Этих запомнил, старший, — кивнул Берт. — А остальным с порога морду разобью. Ты только плати.

— Поговорить надо, — плечи Захария согнулись, а сам он как будто постарел на несколько лет. — Без лишних ушей.

— Оставьте нас, — Марк посмотрел на Берта, и тот молча вышел на улицу. Сыновья Захария пошли за ним.

— Продай свою долю, — глухо процедил Захарий. — Я не допущу такого позора.

— Продать? — задумался Марк. — Почему бы и не продать. Пятьдесят солидов.

— Ты спятил? — пекарь задохнулся от возмущения. — Вся пекарня столько стоит. С ослом, мельницей и зерном.

— Цена моей доли — пятьдесят, золотом, — твердо сказал Марк. — Не нравится, подавай в суд. А пока он будет идти, сдавай урок с остальных печей. Ты можешь себе это позволить. В этой пекарне не будет работать никто, кроме тебя и твоих сыновей. Да, я знаю, что это незаконно. Можешь подать на меня в суд. Хозяину в собственной пекарне распоряжаться не дают. Да вся Субура со смеху помрет.

Захарий смотрел неверяще и отрицательно мотал головой. Цена для него совершенно неподъемна. Это было ожидаемо.

— Берт! — Марк подошел к двери и позвал бандита. — Заходи! Меняйтесь тут с парнями. Это надолго.

Он повернулся к бледному как мел Захарию и по достоинству оценил его вид. Крепкий, моложавый пекарь раздавлен. И раздавил его отнюдь не будущий простой пекарни, и не потеря бесплатных работников. Он богат, и может позволить себе такие расходы. Его плечи согнула та легкость, с которой мальчишка унизил его перед собственными детьми, растоптал власть отца. Захарий внезапно осознал, что под конец жизни может превратиться в посмешище. Потеря лица — это для уважаемого мастера хуже всего.

— Пора вспомнить, как месят тесто, Захарий, — подмигнул Марк. — Я приду вечером, сверю выпечку и пересчитаю мешки с зерном. Вдруг еще сопрешь что-нибудь. Ах да! Тут же Берт! Не сопрешь. Приятного тебе дня! Я сделал тебе предложение. Оно действительно до июньских календ. А потом каждый день цена пекарни будет увеличиваться на силикву.

— Иди на крест! — вызверился Захарий.

— Цена только что выросла на солид, — с каменным лицом произнес Марк. — Почему же ты замолчал, старик? Не хочешь еще что-нибудь сказать? Я тебе напомню закон. Да, я не могу запретить твоим работникам здесь печь хлеб. Суд когда-нибудь встанет на твою сторону. Но я могу запретить тебе закупать зерно, если меня не устроит цена. Что будешь делать, когда опустеет склад? Пойдешь к Либерию? Он даст тебе пшеницу, а ты испечешь из нее казенный хлеб. Хотя нет, ты даже его не испечешь. Цену на дрова тоже ведь придется согласовать со мной.

Хлоп! Хлоп! Хлоп!

Это раздались жидкие аплодисменты. Берт скалил зубы в мерзкой усмешке. Уличный бандит не слышал всего разговора, но о его смысле догадался. Он оценил.

— Да ты старший, и без ножа можешь человека раздеть! Опять мое уважение тебе. Теперь-то я совсем понял, что слухи про тебя не врут. Круто дела ведешь.

* * *

Марк стоял под кровлей и морщился, разглядывая работу плотников. Прокураторы набрали самую отъявленную пьянь, рвань и беженцев, и те починили-таки крышу. Сгнивший участок конька заменили обычным бревном, с которого даже не сняли кору, а вместо крепких стоек поставили хлипкие жерди, кое-где упертые в пол без укосин и гвоздей. На обрешетку набили самый дешевый горбыль, место которого в печах Антониновых терм. Скорее всего, именно там их и купили. Рабы тоже подворовывали, как и все в Риме.

К Марку подошел отставной солдат Спурий, который жил тут же, за занавеской. Весь чердак был поделен на такие вот углы. Людям не хватало денег, чтобы оплатить целую комнату. Одинокие старики так и помирали, когда силы оставляли их. Поди-ка спустись с седьмого этажа и поднимись обратно. Тут и молодой запыхается. А если с отхожим ведром? Потому-то чердак инсулы пропитался многолетним запахом мочи, дерьма и крыс, что снова блаженствовали на стропилах. Крыс хлипкие конструкции кровли не смущали ничуть, и они громким писком выражали свое восхищение проделанной работой.

— Дерьмовая кровля, старший.

— Да, год-другой, и завалится все, — поморщился Марк. — Хорошо, если летом. А ну как зимой. Околеем ведь!

— Буду другой угол себе искать, — вздохнул Спурий. — Да только дорого стало. Соседние инсулярии, как прознали про нашу беду, цены подняли.

— Вот сволочи! — возмутился Марк.

Квартирный вопрос в Риме всегда стоял остро. Раньше — из-за того, что город был перенаселен, а теперь из-за печального состояния оставшейся недвижимости. В Субуре чуть не каждый пятый дом или сгорел, или разрушился сам. Их не восстанавливают, потому как не нужно. Тогда цены на аренду упадут. Почти все дома принадлежат казне, кучке сенаторских семей и церкви, получавшей их по завещаниям. Спрос и предложение находились в состоянии хрупкого баланса. Жилья по-прежнему было мало, а хорошего жилья — тем более. Стоило оно неимоверно дорого, особенно то, что сдавалось вместе с лавками в проходных местах. Там цена инсулы измерялась уже в тысячах солидов.

— Пекарня ваша? — спросил Спурий.

— Какое там, — отмахнулся Марк. — Наша только печь. Стены хозяйские. Моя семья тут хлеб печет с того времени, как дом построили.

— И что будете делать, когда этот сарай вам на головы упадет? — усмехнулся Спурий.

— Если живы останемся, к чужим печам заставят встать, — хмуро ответил Марк. — Я по роду пекарь. А есть у меня своя печь или нет, в префектуре никому не интересно. Прикажут, и пойдешь за еду работать. Если родился пекарем — пеки! Таков закон.

Настроение Марка испортилось вконец. Дом гнилой. Ему лет двести, не меньше. А из-за постоянных протечек и некоторой… э-э-э… неопрятности жителей верхних этажей балки перекрытия понемногу превращаются в труху. Новый построить? А на какие, простите, шиши? Это сотни золотых. Выкупить руины? Можно, но сами стены не стоят почти ничего, ценится римская земля. И это тоже огромная сумма в золоте.

Денег нет, но вы держитесь, — думал Марк, глядя в темное пятно на потолке. Дом еще не просох до конца. — Ну а с другой стороны… Когда это меня останавливало отсутствие денег? Да никогда. Я ведь именно так всегда и начинал. По уши в долгах, с мутными схемами и с не менее мутными партнерами.

— Которые потом заплатили мне за долю пулей в башку, — это он уже сказал вслух. — Так себе последний бизнес-план отработал. На четверочку с минусом. А ведь Спурий прав. Проснемся когда-нибудь под кучей битого кирпича, с такими-то арендодателями. У семи нянек дитя без глаза.

Он решительно вышел на улицу и поднялся на пару домов вверх, где стояли многообещающие руины, каких в Субуре полно. Метров двадцать по фасаду, двенадцать-тринадцать вглубь. Позади пустырь, заросший дикой травой, и немолодые уже деревца, пустившие корни на руинах сожженных сараев.

— А тут вполне неплохо, — сказал Марк, когда зашел в дом и поднял голову вверх.

Первый, второй и третий этаж целы, а четвертый напоминает оплывшее мороженое. Его стены обожжены и идут волной, выкрошившись из-за огня старого пожара и дождей. Пятый и шестой этаж когда-то сгорели и осыпались. Перекрытий здесь нет, и прямо над головой светится правильный квадрат весеннего итальянского неба. Несущие стены выложены арками, и из них торчат черные пеньки межэтажных балок, непривычно толстых и добротных. Дом этот был построен крепко, но очередного римского пожара не пережил. Тут это дело обычное.

— Мой дом — моя крепость, — бормотал Марк, меряя шагами периметр стен. — Ведь сюда все влезет. Всё-всё! Даже небольшая закусочная с нашими пирогами. Я его хочу!

Он уселся на гору битого кирпича и загрустил. Чтобы купить даже такую недвижимость, у него и близко денег нет. Развалить отцовскую пекарню не позволят, она входит в систему анноны, даром, что частная собственность. Если начать и тут хлеб печь, моментально наденут ярмо на шею. Префектура не пройдет мимо такого лакомого куска. Мигом обложат уроком и за себя, и за того парня.

Должен быть выход, должен, — думал Марк, который уже видел этот дом своим и расставаться с ним не собирался.

Он мысленно нарисовал этажи, новые печи и даже канализацию. Видение получилось настолько отчетливым, что его пот пробил. Так и в прошлой жизни было. Он сначала видел результат, а потом ввязывался в очередной проект. Тут же проект роскошный, окупаемый примерно за восемь-десять лет. Отличная доходность для недвижимости.

— Я же пекарню не учел! — стукнул кулаком по колену Марк. — Если только аренду считать, то около десяти процентов годовых. А если пекарню более мощную сделать…

И он застонал, ощутив открывающиеся перспективы.

— Марк! Марк! — послышался крик матери. — Домой иди! Я бобы с подливой сделала.

— Бобы с подливой, — усмехнулся Марк. — Мои любимые. Будем сегодня с открытыми окнами спать. Помечтал, будущий финансовый магнат, и хватит. Надо в пекарню идти. Отец кое-кому выходной дал, а хлебушек сам себя не испечет.