Пропал калабуховский дом, почему-то подумал Марк, когда ему на лицо упали холодные капли. Ну что ж такое-то⁈ Ведь второй этаж!!!

Он, ругаясь всеми словами, какие знал, спустил ноги с постели. Фауста и Лета сопели, обнявшись, да и родители тоже крепко спали после трудового дня. За окном шумел весенний ливень, бурными потоками сбегавший по Спуску вниз, к форумам. Он нес уличный мусор, нечистоты и сорванное порывами ветра белье. Раньше Марк наслаждался его звуками, а теперь вот мокрое пятно на потолке разрушило все его надежды на спокойный сон. Это пятно увеличивалось, а капли грозили вот-вот превратиться в струи.

— Отец! — Марк распахнул дверь в родительскую спаленку. — Крыша протекла! Надо вниз идти, проверить тесто.

— Там Кирос спит, — зевнул Тит. — Догадается небось. Не мальчик. Нет… пойду, сам посмотрю. Тесто ведь. Не приведи господь, пропадет.

Дом понемногу просыпался, хлопал дверями и бранился на все лады. Латынь, греческий и даже арамейский… Люди спросонья вспоминали язык отцов. Искали инсулярия (1), обещая намять ему бока. Особенно усердствовали жильцы с шестого и седьмого этажа. Седьмой этаж был, по сути, обычным чердаком. Этим людям досталось больше всех.

— Что случилось-то? — Марк поймал за рукав хмурого Секунда. Мальчишка нес на улицу отхожее ведро.

— Конек прогнил, — скривился тот. — Говорили инсулярию сколько раз! Он мычит, как корова, но молока не дает. Если вещи Спурия тоже поплыли, он этого гада зарежет.

— Хм, — задумался Марк и пошел наверх, с трудом освещая себе путь огоньком масляной лампы. Спурий — ветеран. Он, мягко выражаясь, не всегда себя контролировал. Зато с оружием обращался весьма ловко.

— Да откройте уже двери! — заревел кто-то. — Рассвет наступил! Не видно же ни демона!

Люди послушали и захлопали дверями, впустив в затхлые коридоры толику робкого утреннего света. Марк затушил лампу и, дойдя до самого верха, изумленно присвистнул.

Крыша по центру провалилась. Часть черепицы осыпалась прямо на спящих людей, а часть упала на улицу, где никого не убила только потому, что еще ночь. Крысы сгрудились в уцелевшем углу кровли, гневно сверкали бусинками глаз и громким писком выражали свое негодование. Ведь это и их дом тоже. Марк оценил состояние стоек, стропил и обрешетки, и горестно вздохнул. Он понял, почему инсулы не дожили до двадцать первого века. Строили их из воды, дерьма и палок. Кровля собрана кое-как, из каких-то жердей, разнокалиберных подпорок и бросовых досок. Доходный дом, он такой. Чем дешевле построишь, тем быстрее вернешь свои деньги. А про то, что инсулы порой рушились от малейшего подземного толчка, и говорить не приходится. Люди частенько гибли под завалами многоэтажек.

— Да я-то что! — оправдывался здешний управдом. — Это хозяева все! Им вопросы задавайте. А я ни при чем. Я человек маленький. Что велят, то и делаю.

— И что тебе велели? — спросил Марк.

— Ничего, — развел руками инсулярий. — У этого дома три хозяина. Первые два этажа у одного, третий и четвертый — у второго, а остальные у третьего. Один купил, второй унаследовал, а третий арендовал. Те, что внизу, отказались крышу ремонтировать. А тот, чьи верхние этажи, сказал, что один такие расходы не потянет. С чего бы это ему благодетелем быть для всех.

— Пропал дом, — Марк совсем загрустил.

— Чего стоишь, сволочь! — послышалось рычание отставного солдата. — Тащи сюда хозяев! Разговаривать будем.

— Это Спурий, — любезно предупредил инсулярия Марк. — Беги за хозяевами, почтенный. Он не в духе.

— Да где же я их найду? Они на виллах живут, — пискнул старичок и испарился. Вдалеке послышалось: — Прокураторов (2) приведу. С ними разговаривайте!

Ливень закончился. Все же Рим не в тропиках стоит. Обложные дожди тут большая редкость. Собственно, именно на это и рассчитывали прижимистые хозяева, когда покупали дорогостоящую столичную недвижимость. Они почему-то хотели получать деньги с инсулы, а не тратить их на нее. Людям, живущим на вилле где-нибудь между Анцием и Неаполем, проблемы субуранского сброда казались несущественными и суетными. То ли дело торжественный обед, к которому подвезли свежевыловленную мурену, фламинго с Сицилии, финики из Сирии, палестинское вино и откормленных орехами сонь. Какая еще провалившаяся крыша!

Прокураторы появились примерно через час. Трое мужчин лет сорока оглядели разрушения и пообещали подумать. Они не учли крошечной детали — Субура уже не та. Их просто не выпустили.

— Куда это вы так спешите, уважаемые? — спросил Марк у прокураторов и инсулярия, которых прижали к стене возмущенные люди. — Так не пойдет.

— Вы чего это? — возмутились те. — Мы же сказали, что починим крышу.

— Когда? — спросил Марк.

— Не знаем, — развели прокураторы руками. — Надо хозяевам писать.

— Что с арендой? Люди вам заплатили. Что с возмещением за ущерб? Погибли вещи, еда. Кое-кому лекарь понадобился. Он денег стоит.

— Может, нам еще обед этому сброду оплатить? — представители хозяев презрительно осмотрели арендаторов.

— Значит, не хочешь по-хорошему, — вздохнул Марк. — Будем по-плохому. Передайте хозяевам, что в суде встретимся. Заверим список погибших вещей, наймем адвоката и взыщем все до нуммия.

— Кто адвоката наймет? Вы, что ли? — изумились прокураторы. — Да вы тут пьяные?

— Я адвокат!

Флавий Виктор протолкался через живое кольцо.

— Ты адвокат? — прокураторы затравленно посмотрели на белую тогу и внушающую почтение бороду. — Да как так-то…

— Приносите поврежденное имущество, уважаемые, — крикнул Виктор. — Будем составлять опись!

Люди весело загудели, а Марк подмигнул адвокату. В голове вертелась дурацкая фраза: «куртка кожаная… тоже три». О чем-то подобном догадались и прокураторы. Они знали, с кем имели дело. Не только арендодатели слыли отъявленным жульем. Квартиранты были ничуть не лучше. Прокураторы медленно бледнели, понимая, что их ждет, а потом покорно кивнули.

— Несите вещи. Мы готовы составить опись.

— Передайте хозяевам, что мы подадим иск о возмещении ущерба, — с людоедской улыбкой заявил адвокат. — Я взыщу с них все до нуммия. Слава богу, Аквилиев закон еще действует.

Судя по всему, прокураторы, в отличие от Марка, знали, что это такое, и понуро кивнули. Марк подошел к адвокату и шепнул:

— Что это за закон такой?

— Аквилиев закон, — непонимающе посмотрелна него Виктор. — О возмещении ущерба. Ему уже лет семьсот. Стыдно не знать.

— Се… семьсот? — изумился Марк. — Закон действует семьсот лет без изменений?

— Ну да, — кивнул Виктор. — А зачем его менять, если он хорош?

— Да так… — загрустил Марк. — Стабильненько тут. Если бы не крепостное право для ремесленников, то вполне можно жить.

— Пошли, Марк, — потащил его Виктор. — Я ведь за тобой пришел. Суд скоро. Мне еще нужно повторить с Примом кое-какие каверзные вопросы. Одна заминка, и обвинитель его утопит…

* * *

Базилика Юлия была полна задолго до полудня. Люди стояли между колоннами, сидели на ступенях, теснились возле входов. Пришли праздные зеваки с форумов, лавочники, мастеровые, портовые грузчики и даже кое-кто из разбойного люда. Уж эти точно не могли пропустить такое. Отдельной стайкой собрались шлюхи из субуранских попин. Они сегодня одеты скромно, если не знать их, то можно за приличных женщин принять. Они пришли, чтобы поддержать свою подругу. Здесь не только простонародье. Даже несколько сенаторов заняли места в стороне, наблюдая за происходящим с ленивым любопытством. Клиенты и рабы отделили их от людей живой цепью.

Ликторы с трудом очищали проход.

— Дорогу судье! Дорогу! Да чтоб вас, оголтелые! Палок захотели? Расступись, рвань!

Разговоры в зале понемногу стихали. На возвышение поднялся судья в белой тоге с пурпурной каймой. В Риме нет тех, кто судит с утра до вечера. Судьи — чиновники префекта, назначаемые на время. Магистрат тяжело опустился в курульное кресло и посмотрел на нотария, сидевшего справа.

— Начинайте.

Нотарий раскрыл таблички.

— Дело Прима, сына Зои из Субуры. Обвиняется в убийстве экзактора Элевферия во время городских беспорядков.

Люди в зале замерли. Прима вывели вперед. Он аккуратно причесан, одет в новый хитон, да и вообще выглядит так, что один сенатор приказал рабам отойти. Он захотел рассмотреть обвиняемого получше. Судья тоже замер в недоумении. Он ожидал увидеть кого угодно, но только не ангелочка, то и дело осенявшего себя крестным знамением. Марк знал, что Прим это делал искренне. Мальчишка и впрямь крепко уверовал, пока сидел в церкви.

— Имя? — резко, словно плетью, ударил вопросом судья.

— Прим, господин, — смиренно ответил мальчик. — Сын Зои, вольноотпущенницы. Отца своего не знаю.

— Возраст?

— Двенадцать лет, господин

— Признаешь, что убил?

Прим обреченно кивнул.

— Да.

— Чем?

— Ножом.

— Кто дал нож?

— Никто.

— Где взял?

— Подобрал на форуме. Какой-то босяк палкой по голове получил, я и подобрал.

— Люди показывают, что ты ранил их. Зачем?

— Выбраться хотел, господин, — сказал Прим. — Едва не затоптали меня. Испугался так, что чуть сердце не лопнуло. Для того и нож подобрал.

Судья что-то отметил для себя. Марк почувствовал, как внутри все холодеет. Поднялся обвинитель. Он говорил спокойно.

— Закон защищает чиновников императора. Подсудимый вооружился заранее. Он нанес несколько ударов, от которых экзактор Еливферий умер. Следовательно, налицо умышленное убийство.

Он немного помолчал и добавил.

— Возраст не может служить оправданием, если действия свидетельствуют о преступном намерении. Не забываем, что два аппаритора тоже погибли в тот день. Им проломили головы. А нотарий зарезан в спину. Я обвиняю этого негодяя.

— Прим, сын Зои, — судья поднял тяжелый взгляд на мальчика. — Ты убивал аппариторов?

— Нет, господин, — испуганно ответил Прим. — Мне бы и сил не хватило голову проломить. Это в толпе, наверное… Тогда многих побили.

— А нотария Бассиана?

— Нет, господин, — помотал башкой Прим. — Только экзактора.

— А за что ты его убил? — прищурился судья.

— Да за то, что он пекаря Тита обидел, — понурился мальчик. — Тит вместо отца мне. Сколько раз работу давал, когда голодно было. А экзактор ему пятьсот хлебов штрафа ни за что! Сказал, что хлеб плох. А это вранье. Мы тот хлеб всей улицей едим. Я с форума выбирался, а тут он… У меня в голове помутилось все. Такая злоба накатила, господин… Очнулся я с ножом в руке, а на земле экзактор лежит. Мертвый. Я его зарезал, стало быть…

— Может выступить защитник, — сказал судья.

Флавий Виктор поднялся медленно. Марк видел, что адвокат волнуется, но голос его звучал уверенно. Только пальцы сцепились в замок так, что побелели.

— Почтенный судья! Славнейшие сенаторы! Народ Рима! Мой подзащитный — impubes. Он не достиг возраста полной ответственности. Он не скрывал своего поступка и не пытался бежать. Он добровольно пришел в церковь и раскаялся. Да, он совершил страшное преступление, но пусть его накажут как ребенка, а не как взрослого убийцу. Ведь хладнокровный убийца должен иметь умысел. Он должен был спланировать это деяние! А как Прим мог это сделать, если он даже не знал, что почтенный экзактор придет в тот день с проверкой. Одно это свидетельствует, что никакого умысла не было…

Флавий Виктор распинался минут двадцать. Он делал загадочные паузы, возводил руки к потолку базилики и безбожно льстил судье. Марку стало скучно. Не он один понимал, что дело закончит не адвокат. Он всего лишь подготовил мальчика к вопросам. Но судьбу Прима будет решать отнюдь не закон. Наконец, фонтан красноречия у адвоката иссяк, и публика облегченно выдохнула. В зале, куда набился народ, довольно-таки душно. Флавий Виктор поклонился и сел. Дремавший судья поднял голову.

— Есть свидетели?

— Есть.

Вперед вышел дьякон Евгений.

— Что ты можешь сообщить, святой отец?

— В тот день я был в церкви, — начал дьякон. Через несколько дней после беспорядков мальчик сам пришел искать убежища. Он прятался в развалинах. Он был испуган и плакал.

— Он отрицал свою вину? — спросил судья.

— Нет, господин.

— Он пытался скрыться?

— Нет, господин.

— Ты готов поручиться за него?

Евгений посмотрел прямо на судью.

— Да.

— Почему?

— Потому что он раскаялся. И я прислуживал при его крещении.

В зале снова стало тихо. Судья задумался. Он уже собирался открыть рот, подбежавший ликтор положил перед ним запечатанную табличку. Пальцы судьи едва заметно дрогнули. Он с отвращением и испугом смотрел на печать, но не решался сломать ее. Наконец, вздохнул и открыл послание, прочитав его за пару секунд. Видимо, оно оказалось коротким. Судья медленно положил табличку.

— Подсудимый, ты осознаешь, что убил человека?

— Да, — Прим опустил голову.

— Ты хотел его убить?

— Нет.

— Если бы мог вернуть тот день, чтобы ты сделал?

Мальчик заплакал. Первый раз за весь процесс.

— Я бы убежал… Не ударил бы…

Судья закрыл глаза, а потом неожиданно спросил:

— Кто принимает на себя ответственность за мальчика?

Вперед вышел отец Филипп. Он огладил бороду и произнес всего одно слово:

— Церковь.

Судья долго смотрел на пресвитера, а потом произнес:

— Суд удаляется для совещания с асессорами.

Минут через двадцать судья вернулся и сел на свое место. Он внимательно посмотрел на Прима, потом на обвинителя, который уже знал решение, и только потом на Филиппа.

— Суд считает доказанным, что подсудимый нанес смертельный удар. Однако суд считает недоказанным наличие заранее обдуманного умысла. Подсудимый не достиг возраста полной ответственности. Он добровольно явился в церковь и не отрицал содеянного. Он раскаялся, и за него поручились служители Церкви. Суд присуждает виновного к бичеванию и денежному взысканию в пользу семьи погибшего. Десять солидов. До уплаты штрафа мальчик передается под поручительство пресвитера Филиппа титула Пуденция. Если поручительство будет нарушено, приговор подлежит пересмотру.

— Жить будет! — Зоя забилась в рыданиях. — Сынок!

— А где мы десять золотых возьмем? — громко спросил стоявший рядом Секунд и переглянулся с братьями. — Всем в фуллонику идти из-за этого дурня. Не иначе.

— Десять солидов! Проклятье! — ругнулся Виктор. — Они все-таки решили уничтожить эту семью! Но хотя бы бичевание проведут легкой плетью, а не флагеллой. Тут я договорился.

— Что в табличке? — повернулся к нему Марк.

— Мой личный позор, — скривился тот. — «Апостольский престол просит о снисхождении». Вот что там написано. И печать канцелярии епископа стоит.

— Зря ты переживаешь, — хмыкнул Марк. — Когда будешь искать помещение, делай приемную побольше. А то все не поместятся.

К Марку пробилась Зоя и бросилась на грудь, сотрясаясь в рыданиях. Весь накопленный страх выплеснулся в этом плаче. Она доверчиво прижалась к Марку, а сыновья стояли рядом, поглаживая мать по спине и плечам. Такие разные…

— Попрощаемся, старший, — криво усмехнулся Прим. — Десять золотых за меня не дадут. Кому-то из братьев тоже придется в рабы пойти.

— Никто никуда не пойдет, — отмахнулся Марк. — Деньги будут.

— Да как же! — Зоя подняла на Марка непонимающий взгляд. — Десять золотых! Десять! Я сама в рабыни продамся. Позаботься о сыночках моих. Молю!

— Иди в лавку, Зоя, — легонько подтолкнул ее к выходу Марк. — Покупатели хотят гуннских пирожков. Мне с уважаемыми людьми поговорить надо.

Да, с ним желали переговорить. Варнаки из Субуры и Транстиберима встали в сторонке, давая возможность матери выплеснуть свою радость. На страхолюдных рожах Марк читал неприкрытую зависть. Первым подошел Берт. Грубое лицо, словно высеченное из дерева, треснуло улыбкой, сделав парня даже немного приятным. Крупные, как у лошади, зубы показались на мгновение и спрятались. Берту непривычно улыбаться.

— Уважение тебе от людей Заречья, старший, — сказал он. — Такое дело провернуть! Человека августа зарезать и выскочить… Удивляемся мы.

— Вот хороший адвокат, — показал Марк. — Его зовут Флавий Виктор. Он все устроил.

— И тебе уважение, законник, — Берт встряхнул копной светло-русых волос. — Обратимся, если что.

После Берта подошли разбойники Субуры и даже несколько шаек из-за стены. Они хлопали по плечу Прима, говорили про уважение и заботу о своих людях. Марк отвечал, вежливо кивал, но думал при этом, что его несет куда-то не туда. Не хочет он заниматься беззаконием, строго наоборот. Чужая кровь и слезы претят ему.

— Уф-ф! — вытер он пот, когда поток бандитов закончился. — Какие, однако, неприятные люди. Иди-ка ты, Прим, получи свои удары плетью. Завтра займемся изысканием десяти солидов. Обязательно нужны свежие шрамы.

1 Инсулярий (insularius) — управляющий доходным многоквартирным домом (инсулой). Следил за состоянием здания, сдавал помещения внаем, собирал арендную плату и представлял интересы владельца. Обычно сам жил в той же инсуле и крайне редко являлся ее собственником.

2 Прокуратор. В данном контексте — управляющий чужим имуществом, группой доходных домов.