Лес встретил меня запахом прелой листвы и утренней сыростью, осевшей на каждой ветке, каждом стебле, каждом мшистом камне. Я шел на север, как показывал Патко, ориентируясь по солнцу, чей бледный диск едва угадывался сквозь густой полог крон. Наушники я снял минут через десять — Евгений был прав насчет ушей, пусть и не подозревал, что именно сейчас я нарушаю все его приказы. Причем разом.

Первый час прошел без происшествий, если не считать того, что я дважды споткнулся о корни и один раз едва не влетел лицом в паутину размером с хорошее банное полотенце. Лес выглядел знакомо — ели, сосны, березы, мох, папоротник, обычный набор. Но чем дальше я забирался на север, тем чаще привычное начинало разбавляться чем-то совсем иным.

Сначала мне попался зверек. Маленький, всего с белку размером, но совершенно на белку не похожий. Он сидел на нижней ветке старой ели и глядел на меня круглыми янтарными глазами, а в зрачках у него горели крошечные искры, будто внутри черепушки тлел маленький костер. Шкурка переливалась от темно-зеленого к бурому, словно зверек подстраивался под цвет коры, но делал это лениво, вполсилы, и оттого висел на ветке пестрым, ни на что не похожим комком.

Мы какое-то время разглядывали друг друга с обоюдным недоумением, после чего он фыркнул, мотнул длинным раздвоенным хвостом и растворился в кроне, оставив после себя только качающуюся ветку.

Потом над головой пронеслась стайка чего-то мелкого и стрекочущего, на высоте вытянутой руки. На птиц они не тянули — у птиц не бывает по шесть крыльев и не бывает такого переливчатого отлива на перьях, как бензиновая пленка на луже. Стайка промелькнула и пропала, но одна из тварюшек вернулась, зависла прямо перед моим лицом, с полминуты изучала меня тремя парами глаз, посаженных вертикальной линией, и, видимо решив, что ничего интересного тут нет, свистнула на высокой ноте и умчалась догонять подруг.

Попадались и растения, от вида которых у меня перехватывало дыхание. Некоторые из них мерцали — тихо, едва заметно, словно внутри стеблей и листьев грелись крошечные угольки. В тени, куда солнце не добиралось, мерцание становилось отчетливее и пульсировало медленно, ровно, в каком-то своем, неслышимом ритме.

Я замер перед одним таким кустом, с листьями, напоминавшими формой раскрытые ладони, и увидел, как по его жилкам, от корня к самым кончикам, пробегают волны тусклого золотистого света. Зрелище было настолько красивым, что я забыл на мгновение, зачем вообще сюда пришел, и просто стоял, как дурак, разинув рот.

А потом где-то далеко, в чаще, громко, со смачным треском хрустнула ветка, и красота разом кончилась. Я замер на месте, вжал голову в плечи и прислушался. Воображение тут же услужливо нарисовало мне огромную, покрытую наростами тушу, продирающуюся сквозь бурелом с раскрытой пастью и черной слюной на клыках.

Или, того хуже, несколько таких туш.

Сердце колотилось где-то в районе горла, а рука сама потянулась к ножу на поясе.

Но ничего не произошло. Треск не повторился, лес продолжал жить своей шуршащей, шелестящей жизнью и через минуту я заставил себя сдвинуться с места, хотя ноги первые несколько шагов ощущались как из ваты.

Похожие остановки случались еще трижды. Каждый раз какой-нибудь звук, каждый раз та же судорога в груди и ледяная волна от затылка вниз по хребту, и каждый раз — ничего, кроме лесной возни невидимой мелочи. К четвертому эпизоду я стал брать себя в руки чуть быстрее, хотя назвать это прогрессом язык бы не повернулся.

Но страх оказался еще не самой большой моей проблемой. Примерно через два часа ходьбы до меня с удручающей ясностью дошло, что я понятия не имею, куда иду. Север — штука растяжимая, особенно когда солнце спряталось за облака и ориентироваться стало решительно не по чему. Рисунок Патко показывал растение, но дорогу к нему не показывал, и я вдруг поймал себя на том, что иду вперед просто потому, что не знаю, в какую другую сторону податься.

Я остановился и попытался вспомнить, как нашел дорогу к мертвым гноллам в прошлый раз. Тогда мне помог шепот — странное, необъяснимое ощущение, уведшее меня к одинокой березе. Я задрал рукав и посмотрел на предплечье. Чернила все так же сохраняли неподвижность, а надпись «Мана: 3» выглядела самой обыкновенной наколкой.

И тогда я, чувствуя себя полнейшим кретином, вытянул руку перед собой и произнес:

— Работай.

Ничего. Татуировка как была татуировкой, так и осталась.

— Покажи путь, — попробовал я, уже менее уверенно.

Опять ничего — ну, то есть, где-то цвиркнул зверек, и ветер прошуршал в кронах, но от метки на коже не исходило ровным счетом никакого нового ощещния.

— Сделай карту, — сказал я уже скорее по инерции и тут же вспомнил первого «Человека-Паука» Сэма Рейми, ту самую сцену, где Питер Паркер тычет рукой во все стороны и пытается выпустить паутину, бормоча всякую ахинею. «Вперед, паутина!» «Лети!» «Давай, ну!».

Примерно на таком же уровне величия находился сейчас и я, стоя посреди чужого леса с вытянутой рукой и бубня заклинания, годные разве что для утренника в детском саду.

— Ладно, Арч, — сказал я сам себе. — Хватит позориться перед деревьями.

Я прислонился спиной к ближайшей толстой ели и сполз по стволу, усаживаясь на мох. Достал из рюкзака бутылку и сделал несколько долгих глотков, стараясь привести в порядок дыхание и мысли. Страх подступал к горлу липкой, мерзкой волной, и где-то на краю сознания настойчиво зудела предательская мысль — надо было остаться в лагере. Все были правы, а я идиот… самонадеянный идиот с ножом и рисунком цветка, играющий в героя посреди леса, где любая местная тварь размером покрупнее кошки разобрала бы меня на запчасти минуты за полторы.

Я глотнул еще и заставил себя думать о деле. Вспомнил ручей — и те светящиеся шарики, мерцавшие в толще потока, плывшие против течения и зависавшие над моей ладонью, как любопытная рыбья мелочь. Вспомнил их теплый, золотистый свет и потускневшие кристаллы в навершии посоха Патко. Они ведь были чем-то похожи. Может формой свечения, ну или той самой теплотой.

Может, те шарики и были маной? Или каким-то ее следом в воде, как отражение солнца в луже?

А может, я просто медленно и верно двигался кукухой и видел то, чего нет, и скоро начал бы разговаривать с деревьями. Хотя, если подумать, я только что разговаривал с собственной татуировкой, так что до деревьев оставался один коротенький шажок. И я его, разумеется, тут же сделал.

— Ну что, — обратился я к лесу вслух, чувствуя, как последние крохи самоуважения испаряются со скоростью утренней пробежки до туалета. — Куда мне идти-то? Может, подскажешь? Я, конечно, понимаю, что ты лес и тебе в целом плевать на какого-то придурка с рюкзаком, но мне бы очень пригодилась хоть какая-нибудь подсказка. Указатель. Стрелочка. Табличка «до противоядия двести метров, поверните налево». Ну хоть что-нибудь?

Лес ответил мне шелестом крон и далеким стуком дятла. Ну хоть подальше не послал, и на том спасибо.

Я прикрыл глаза и попробовал успокоиться по-настоящему. Замедлил дыхание — вдох на четыре счета, выдох на шесть, — как учил дед в те далекие времена, когда водил меня по лесам, и я паниковал, потеряв из виду тропинку.

«Лес не враг, Арчи, — говорил он. — Лес — это просто природа. Тебе только нужно научиться ее слушать».

Я тогда думал, что дед говорит про звуки. Птиц там, ручьи какие-нибудь, или про дурацкий, промозглый ветер. Сейчас мне начинало казаться, что он говорил про что-то совсем другое.

Я слушал. Шум крон, скрип стволов, далекий птичий щебет, жужжание какого-то насекомого у левого уха. Обычные лесные ноты, складывавшиеся в столь же заезженную, обычную лесную мелодию. Ничего нового, ничего волшебного, никакого потустороннего шепота.

Да уж. Великий маг драконьей крови. Мана аж целых три единицы. А может, и четверти. Или восьмушки — кто их там разберет, эти единицы.

Я открыл глаза и уставился на дерево напротив. Старая береза с раздвоенным стволом и большим дуплом на уровне моей груди. Края дупла заросли каким-то лишайником, и от этого дерево скорчило странную, надменную гримасу. Два нароста сверху, похожих на нахмуренные брови, темный провал вместо рта и выступ коры, отдаленно смахивавший на задранный подбородок. Береза будто смотрела на меня с презрительным высокомерием, как профессор на студента, завалившего простейший вопрос.

И тут меня осенило.

Я вспомнил, как стоял у забора с мокрой футболкой в руках и смотрел на качающиеся кроны. Как дышал лес. Как мне казалось, будто он чувствует каждый мой вздох, каждое мое движение, словно деревья, ветер и земля под ногами вдруг вытянулись единым живым организмом, дремавшим вполглаза и лениво за мной наблюдавшим. Те тени и силуэты, проступавшие в движении ветвей, — они ведь появились именно тогда, когда я перестал пялиться на них и начал чувствовать.

Я снова закрыл глаза и мысленно обругал себя за то, чем собирался заняться. Бред. Чистейший клинический бред, достойный диагноза в толстой картонной папке. Если бы Андрей увидел меня сейчас, он бы даже не орал, а просто молча вызвал бы бригаду. Если бы тут водились бригады, разумеется.

Но я все равно попробовал.

Не слушать — чувствовать. Представить лес живым. Что он дышит, и я дышу вместе с ним. Что корни подо мной — его жилы, кроны — его легкие, а ветер — его голос, и мне следовала перестать вслушиваться в отдельные слова и начать ловить общую интонацию.

Поначалу ничего не происходило. Я сидел с закрытыми глазами и ощущал только мох под задницей, кору за спиной и ветер на щеках. Обычные, понятные, земные ощущения, без малейшего намека на волшебство.

А потом — на самом краю восприятия, там, где заканчивается слух и начинается нечто иное, — я его уловил. Тихий шепот. Не звук и даже не голос, а скорее призрачное, почти неуловимое направление, как стрелка компаса, медленно разворачивающаяся где-то под черепной коробкой. Он тянул куда-то влево и вниз по склону. Ощутимо настойчиво, но в то же время мягко, как ребенок тянет за рукав, уводя к чему-то важному, невидимому взрослым глазом.

Я открыл глаза и увидел то, чего секунду назад здесь еще не было. Между деревьями, между корнями и мхом, обозначилась тропа. Узкая и едва различимая, словно кто-то провел по земле невидимой кистью, чуть-чуть сдвинув мох и листья в стороны. Она уходила вниз по склону, петляя между стволами, и таяла в зеленом полумраке.

Я поднялся, закинул рюкзак на плечо и пошел.

Тропа, если так вообще можно выразиться, уверенно вела за собой, обходя завалы и густой подлесок, как будто знала, где мне будет проще пройти. Шепот в голове не стихал, и я шагал следом за ним, стараясь не думать, не разбирать по полочкам, и не пытаться понять некую скрытую механику, потому что смутно подозревал — стоило включить голову, и все рассыплется.

Минут через пятнадцать мою руку, словно кто-то приложил к коже раскаленную монету, резко обожгло.

Я дернулся и задрал рукав.

Чернила шевелились, перетекали под кожей знакомыми разводами, и надпись «Мана» медленно менялась — тройка поблекла, а на ее месте проступила единица в скобках: «(1)». Мана таяла куском сахара в кипятке, и я вдруг с пугающей отчетливостью понял, что если дойдет до нуля, то ничем хорошим это не кончится. Откуда взялась эта уверенность? Изнутри или из шепота, а может из самой метки? Я понятия не имел, но она, эта уверенность, была окончательной и обжалованию не подлежала.

Беда заключалась в том, что я понятия не имел, как остановить то, что делал, потому как вообще не понимал, что именно делаю. Как выключить то, что не включал? Как отпустить то, что и не держал?

— Стоп! — заорал я, и мой собственный голос прозвучал в лесной тишине как-то жалко и испуганно. — Хватит! Стой! Отмена!

И все разом оборвалось — как будто кто-то дернул рубильник. Шепот смолк, тропа растаяла, словно ее стерли ластиком, а чернила на предплечье застыли на полпути, так и не закончив начатое движение. Я, тяжело дыша, стоял посреди леса и таращился на застывшую отметку в скобках на своей руке. Одна единица из трех. Две уже были потрачены, а я даже толком не разобрался, на что именно.

Я огляделся, пытаясь сориентироваться и заодно унять бешено колотящееся сердце, и тут мой взгляд зацепился за кое-что знакомое.

В нескольких шагах от меня, в тени поваленного дерева, рос куст. Толстый витой стебель с розеткой продолговатых листьев у основания и несколькими бутонами на вершине, раскрытыми в подобие раструбов. Внутри каждого из них угадывалась спираль закрученных лепестков. Маленькие точки у корня, обнаруженные мной на рисунке Патко, оказались ничем иным, как крохотными наростами вроде бородавок. Они слабо мерцали тем же золотистым светом, что и жилки растений, замеченных мною раньше.

Я достал из кармана бумагу, развернул, сравнил с оригиналом, и почувствовал, как по всему телу прокатилась волна облегчения, от которой у меня подкосились ноги. Совпадение оказалось практически один в один, вплоть до формы листьев и количества бутонов.

Я срезал растение ножом, стараясь забрать его целиком, вместе с корнем, и бережно завернул сначала в рисунок, а потом еще и в запасную футболку из рюкзака. Руки подрагивали — отчасти от пережитого, отчасти от невыразимого, почти абсурдного торжества собственного безрассудства.

Я уже собирался поворачивать обратно, прикидывая дорогу по солнцу, когда заметил их. Те самые огоньки. Маленькие золотистые шарики мерцали в сумраке густого бурелома, метрах в тридцати от меня. Они покачивались в воздухе и кружились друг вокруг друга в каком-то медленном, плавном танце, словно повинуясь неслышимой мелодии. Те самые шарики, что плавали в ручье и к одному из них я тянул пальцы, когда Жеку схватила тварь из-под обрыва.

Здравый смысл велел мне развернуться и топать обратно. У меня ведь получилось добыть растение, и лезть в бурелом ради каких-то огоньков было бы верхом глупости. Даже по моим собственным, изрядно расшатавшимся за последние дни меркам. Но я все-таки пошел — потому что огоньки брели по воздуху, и мне требовалось увидеть, куда.

Я пробирался через подлесок, стараясь ступать как можно тише и не ломать ветки под ногами. Огоньки плыли впереди, то удаляясь, то приближаясь, и вели меня то через бурелом, затем через овраг, а под конец и через заросли папоротника в мой собственный рост. Запах леса внезапно преобразился. Стал тяжелее, гуще, с примесью дыма и чего-то звериного, мускусного, от чего у меня защипало глаза.

Я раздвинул ветви низкорослого ельника и обмер.

Передо мной, на поляне у подножия каменистого холма, раскинулось стойбище. В центре горел костер. Дым от него поднимался столбом, но почти не рассеиваясь, будто воздух вокруг был слишком плотным. А вокруг огня, в грубых укрытиях из веток и шкур, сидели и лежали гноллы — десятки гноллов. Те самые твари, поголовье которых мы с Патко недавно сократили. Рослые, мускулистые, с вытянутыми мордами, покрытыми бурой грубой шерстью, и маленькими злобными глазками, поблескивавшими в отсветах пламени.

Одни спали, свернувшись калачиком и подергивая лапами во сне, другие возились с какими-то костями, скалясь друг на друга и рыча, а несколько самых крупных сидели неподвижно и пялились в огонь с тупым, сонным безразличием.

Огоньки маны (я все больше склонялся к мысли, что именно ей они являлись) кружили вокруг посоха, зажатого в лапе существа, сидевшего, чуть поодаль от остальных, на плоском камне у дальнего края кострища.

Шаман.

Я понял это мгновенно, даже не успев додумать мысль. Он был мельче и тоньше в кости, чем его сородичи, и шерсть на нем росла клочками, неравномерно, будто повылезала от какой-то хвори. Но посох в его лапе пульсировал тем самым золотистым светом, а огоньки вились вокруг навершия, как мотыльки вокруг лампы. На коленях у шамана лежала здоровенная кабанья нога. Он жадно отдирал от нее мясо зубами. Чадящая паром кровь стекала по шерсти на подбородке и капала в пыль.

Один из гноллов — крупный, с рваным ухом и длинным шрамом через всю морду — поднялся и, утробно рыча и сопя по-собачьи, двинулся к туше кабана, лежавшей за спиной шамана. Он прорычал что-то «просительное», обращаясь к сидящему на камне, и даже чуть наклонил башку, как это делают псы, выпрашивая кусок со стола.

Шаман даже не обернулся. Он просто коснулся свободной лапой древка посоха, и воздух перед ним сгустился. Из ниоткуда соткалась огромная, туманная когтистая лапа. Полупрозрачная, мерцающая тем же золотом, что и огоньки, она с размаху вдавила подошедшего гнолла мордой в землю. Тварь взвизгнула, распластавшись на брюхе, и заскулила, а шаман как жевал свою кабанятину, так и продолжал жевать, не удостоив соплеменника даже взглядом.

Призрачная лапа продержала бедолагу прижатым к земле еще несколько секунд и растаяла, а посрамленный гнолл, скуля и поджав уши, уполз обратно к своему укрытию. На мгновение он остановился, обернулся к лесу, прямо к тому месту, где я прятался и втянул носом воздух.

У меня внутри все сжалось. Но мгновение, другое и побитая гуманоидная собака продолжила свой путь.

Я стоял за ельником, вцепившись пальцами в колючие ветки, и дышал через раз, хотя сердце грохотало так оглушительно, что, казалось, его слышно на всю поляну.

Действительно мана? Посох с кристаллами, похожими на те, как у Патко? Шаман, который прямо у меня на глазах создал какой-то спецэффект, только без синего экрана и оверпарйснутой видео-карты?

Но самое поганое — стойбище с несколькими десятками гноллов в каких-то трех-четырех часах хода от нашего забора.

А может, и ближе.

Я начал медленно, по сантиметру, пятиться обратно в чащу, стараясь не наступить на сухую ветку и не задеть ни единого куста. Каждый шаг давался с трудом. Тело свело от напряжения, мышцы задеревенели, словно я простоял в одной позе несколько часов. Когда между мной и стойбищем набралось метров пятьдесят леса и два поваленных дерева, я наконец позволил себе вдохнуть полной грудью и прибавил шагу.

Обратную дорогу я нашел быстрее, чем рассчитывал. Солнце к тому времени выбралось из-за облаков и повисло над лесом ярким пятном, и определить направление особого труда не составило. Я быстрым шагом шел на юг, ломая собственные правила тишины, а голова гудела от количества всего, что туда набилось за последние часы.

Мана в посохе шамана, возможно, поможет Патко, если до нее удастся добраться. Ну и стойбище, полное гноллов, в нескольких часах ходьбы от нашего забора — тоже, мягко говоря, новость не из приятных.

* * *

Забор я перелез с южной стороны — там, где доски были прибиты погуще и перемахнуть через преграду получилось без особых усилий. Приземлившись внутри лагеря, я почти нос к носу столкнулся со Степаном.

Байкер стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на меня так, как мой покойный дед смотрел, когда я в семь лет засунул его парадный мундир в стиральную машину, — с яростью, помноженной на облегчение и возведенной в степень желания оторвать мне голову.

— Ты… — начал Степан тоном, от которого у меня свело скулы. — Безмозглый, самонадеянный щенок!

— Степан…

— Заткнись! — в сердцах гаркнул он. — Мы тебя ищем три часа. Три часа, Артур! Наталья рыдает. Андрей обшарил весь южный периметр. Я чуть удар не схватил, когда увидел, что тебя нет в в доме старика. Ты хоть понимаешь, что натворил⁈

— Я нашел растение, — сказал я, стараясь не повышать голоса. — То самое. Противоядие для Жеки.

Степан открыл было рот, потом закрыл. Потом снова открыл, но в этот момент из-за угла корпуса вылетел Андрей — красный, потный, с перекошенным от злости лицом.

— Живой, — выдохнул он, и на долю секунды в его глазах мелькнуло такое облегчение, что мне стало совестно. А потом облегчение сменилось бешенством. — Ты конченый идиот, Арчи!

— Андрей, послушай…

— Нет, ты послушай! — он подошел вплотную и ткнул мне пальцем в грудь. — Мы вчера все тебе ясно сказали — нет! Не ходи! Степан сказал нет! Евгений сказал нет! Я сказал нет! А ты решил, что умнее всех? Что наше мнение — мусор какой-то?

Голос у него подрагивал, и я понимал, что трясет его не от злости, а от того, что несколько часов подряд он представлял себе, как я лежу где-нибудь в овраге с перегрызенной глоткой.

— Я нашел растение, — повторил я. — Для Жеки. И еще кое-что, о чем надо поговорить, но не здесь.

Андрей набрал воздуха, чтобы продолжить, но тут на его плечо легла рука Евгения, и он осекся, хотя было видно, что запала ему хватило бы еще минут на десять весьма горячего монолога.

— Хватит, — произнес Евгений. — Тащи растение к Патко. И давай побыстрее. Разборки устроим потом.

Андрей стиснул зубы, развернулся и ушел, так ни разу и не обернувшись. Степан глянул мне в глаза, покачал головой и тоже отошел, пробормотав под нос что-то про детский сад и свою лысину.

Я стоял, прижимая к груди рюкзак с растением, и чувствовал себя одновременно правым и виноватым, что, по моему скудному жизненному опыту, означало, что все гораздо сложнее, чем кажется.

Евгений задержался на секунду, убедился, что Степан отошел достаточно далеко, и, глядя куда-то мимо меня, тихо произнес:

— Молодец. Храбро. Но если выкинешь такое еще раз, я сам тебя запру с Патко.

И ушел, оставив меня переваривать его слова.

Я пересек лагерь и поднялся на крыльцо домика Патко. Старик, заслышав мои шаги, отвернулся от окна и по его лицу друг за другом сменились удивление, настороженность и надежда. Я положил рюкзак на стол, развернул футболку и выложил растение.

Глаза у Патко округлились от искреннего удивления.

Он подался вперед, осторожно взял стебель обеими руками, поднес к лицу и долго разглядывал, поворачивая и ощупывая бутоны кончиками пальцев. Потом посмотрел на меня и заговорил. Длинно, многосложно и категорически непонятно. Разве что в конце фразы мелькнуло знакомое «tourat» — время, или часы, — и еще что-то новое, похожее на «aueli» или «aveli», с долгой, протяжной гласной на последнем слоге.

— Авэли, — повторил я, показывая на растение.

Патко закивал и ткнул пальцем в бутон. Потом указал в сторону лазарета и скорчил гримасу боли, означавшую «больной», а следом провел ладонью по своему горлу сверху вниз — «пить». Лекарство, догадался я.

Отвар.

— Авэли, — повторил я, и Патко снова одобрительно закивал. — Это «лечить»? Или «лекарство»?

Ну точно. Отупел. Как бы старик мне ответил?

Так что Патко еще раз показал жестом «пить» и добавил слово «тиеса», указав на воду в моей бутылке. «Тиеса» — вода, это мы с ним выучили еще на второй день. Потом он огляделся, подошел к единственному шкафчику и развел руками, изображая пустоту — ему нужна была посуда, чтобы сварить отвар, котелок или хотя бы кастрюля.

— Тиеса, — я показал жестом «много» и ткнул в бутылку. — И посуда. Понял.

Патко поднял палец, прося подождать, и потянулся к стопке бумаги. Несколькими быстрыми движениями он нарисовал три растения, одно за другим, и я с нарастающим изумлением начал узнавать в его корявых набросках знакомые вещи.

Первый рисунок изображал цветок с мелкими белыми лепестками и зонтичным соцветием. Кажется ромашку, причем аптечную. Я даже был в этом почти уверен, потому как Патко тщательно прорисовал выпуклую серединку и отогнутые вниз лепестки. Второй — что-то с продолговатыми листьями и мелкими цветками на длинных стеблях, и по форме листьев я заподозрил таволгу, она же лабазник. Старинное народное средство от жара и лихорадки, о котором мне в свое время рассказывала бабушка.

Последлний рисунок демонстрировал стебель с крупными зубчатыми листьями, и я вполне уверенно опознал в нем малиновый лист — классическое потогонное из народной медицины, знакомое каждому, кого хоть раз в детстве отпаивали чаем с малиновым вареньем.

Я смотрел на рисунки и не мог сообразить, откуда лесной волшебник с другой планеты, говорящий на певучем языке с огромным количеством гласных, мог знать про ромашку, таволгу и малиновый лист. А потом до меня дошло — скорее всего, он и не знал.

Он рисовал растения со схожими свойствами, а я узнавал в них земные аналоги, потому что жаропонижающие травы, видимо, и тут, и там (или наоборот — «и там, и тут») выглядели примерно одинаково. Ну или мне просто хотелось так думать. Других вариантов у меня все равно не нашлось.

— Наталья, — сказал я вслух, сообразив, что травы надо искать на кухне.

Я спустился с крыльца и перехватил подругу на полпути к лазарету. Глаза у Натальи были красные и припухшие, и от ее усталого, полного недавней тревоги взгляда у меня все внутри сжалось от вины. Но вместо упреков она молча выслушала мою просьбу и кивнула.

— Ромашка точно есть. Сушеная, правда, в пакетиках, — сказала она. — Таволга… посмотрю, может в травяных сборах завалялась. Малиновый лист тоже должен быть, Маргарита Петровна заваривала себе каждый вечер, у нее целая банка на полке стояла.

Она ушла и вернулась через десять минут, неся в руках несколько пакетиков аптечной ромашки, стеклянную банку с сушеным малиновым листом и маленький бумажный сверток, от которого тянуло чем-то горьковатым и травянистым.

— Таволга, — подтвердила Наталья. — Нашлась в наборе для травяного чая. На этикетке написано «лабазник вязолистный». Сгодится?

— Должно, — ответил я и забрал у нее траву вместе с алюминиевым котелком и литровой бутылкой воды.

Когда я вернулся к Патко со всем необходимым, старик уже расчистил стол и разложил на нем растение с раструбами бутонов, аккуратно расправив каждый лист и каждый бутон. Увидев котелок и травы, он оживился, издал одобрительный горловой звук (что-то среднее между хмыканьем и урчанием) и тут же взялся за дело.

Длинные узловатые пальцы двигались быстро и уверенно. Патко отделил бутоны от стебля, размял их между ладонями, растер в мелкую зеленоватую кашицу; потом вытряхнул из пакетиков ромашку, понюхал и одобрительно кивнул. Малиновый лист покрошил еще мельче, а из свертка с таволгой взял всего щепотку, покрутив остальное в пальцах и отложив в сторону. Видимо, много и не требовалось.

Все это травянистое добро он ссыпал в котелок, залил водой и поставил на маленькую газовую горелку, с принципом работы которой разобрался весьма быстро, что лишний раз подтверждало теорию о том, что в местном мире существовали представления о механике.

Патко склонился над котелком и забормотал что-то на своем языке. Я при всем желании не мог бы определить, была ли это молитва, заклинание или просто привычная кухонная присказка. Вода начала постепенно нагреваться, от поверхности потянулся пар, и комната наполнилась густым, терпким ароматом, в котором ромашка смешалась с чем-то незнакомым, горьковато-сладким, шедшим от кашицы из бутонов.

Руку обожгло.

Я посмотрел ниже, на предплечье, и увидел, как чернила снова зашевелились.

' Класс: Маг драконьей крови

Мана: 1(4)

Знание: Шепот ветра(начало)

Слова: нет

Заклинания: нет

Талант: огонь и ветер '

Четыре вместо трех? А как… да, если честно, тогда мне было плевать.

Спустив рукав, я сел на стул в углу и продолжил смотреть, как Патко помешивает варево карандашом, и думал обо всем, что увидел сегодня. О шамане с посохом, о стойбище в нескольких часах ходьбы, о призрачной когтистой лапе, вмявшей гнолла мордой в землю. Обо всем этом нужно было рассказать Евгению и Степану — но позже. А сейчас старый маг (и я даже сам не понял, как отчаянно захотел поверить в то, что передо мной действительно самый настоящий волшебник) варил зелье, и Жека, может быть, еще доживет до утра.