Спор начался еще до того, как Евгений успел сесть. Отставной военный вошел в домик Степана, прикрыл за собой дверь, окинул нас троих тяжелым взглядом и, прислонившись к стене, скрестил руки на груди.

— Нам нужны копья, — произнес он, словно объявлял прогноз погоды на выходные. — И луки, если сладим с тетивой. И рогатины обязательно.

Степан сидел за столом, перед ним лежали скомканный учет продуктов и расписание дежурств. Байкер медленно поднял голову и уставился на Евгения, будто тот только что предложил потушить пожар керосином.

— Копья?

Степан произнес это слово без особой радости. Мы с Евгением обсудили все еще утром, пока Степан и Андрей проверяли колодец, так что я только подтвердил:

— Копья. В нескольких часах отсюда стойбище гноллов. Там их целые десятки. И среди них шаман или колдун, не знаю. Но видел, как он пользовался настоящей магией! Собственными глазами видел. Смысл мне врать.

Андрей до этого момента молча сидевший на подоконнике, ковыряя ногтем облупившуюся краску на раме, повернулся в мою сторону.

— И ты предлагаешь сорока людям, из которых тридцать пять в жизни не держали ничего опаснее кухонного ножа, раздать по заточенной палке и сказать: «Ребята, тут рядом сидят твари, рвущие кабанов голыми лапами на куски, так что вот вам копье, удачи»?

— Я предлагаю дать людям возможность защитить себя, — вместо меня, твердым голосом, ответил Евгений. — Пока гноллы сидят на стойбище, мы можем начать готовиться. А вот когда они заявятся к нашему забору, то готовиться уже будет поздно.

— А кто сказал, что они вообще заявятся? — Степан откинулся на спинку стула и потер переносицу. — Судя по рассказу Арчи, живут они там давно. У них своя поляна. Костер. Своя, не знаю, кабанятина, и, срань, что-нибудь еще. С чего им переться именно к нам?

— С того же, с чего те три твари поперлись к ручью и столкнулись с нашим переводчиком-разведчиком, — парировал Евгений. — Эти твари хищники. Они охотятся. Так что рано или поздно охота приведет их сюда. Просто потому что мы шумим. Деревья рубим, огонь жжем, и любой зверь с мозгами и глазами в какой-то момент засечет наше присутствие. Если уже не засек.

— Вот именно, — Андрей спрыгнул с подоконника и засунул руки в карманы. — Если могли засечь, значит засекли. Но не пришли. Может, мы им не интересны. Может, мы слишком мелкая добыча. Может, их вообще забор отпугивает. А начнем размахивать копьями и строить из себя каких-то неандертальцев, то привлечем еще больше внимания.

— Андрей, — в голос Евгения явно звучало нетерпение. — Ты хочешь дождаться, пока они сами к нам заглянут на огонек, и встретить их с голыми руками и своим… оптимизмом в ладонях?

— Я хочу, чтобы мы не наделали глупостей со страху, — Андрей повысил голос, включив хорошо знакомое мне с детства, ослиное упрямство. — Знаешь, что начнется, когда ты выйдешь к людям с копьями? Начнется лютая, настоящая паника. Половина баб заревет в голос, мужики перегрызутся между собой, а кто-нибудь и вовсе полезет через забор с перепугу. Причем неважно, в лес или из леса, лишь бы подальше от тебя и от твоих охренительных идей. Ты правда думаешь, что люди, едва пережившие все, что с ними недавно произошло, обрадуются новости про стаю монстров в нескольких часах ходьбы?

— Им еще меньше понравится, когда эта стая заявится сюда без приглашения, — вмешался я, потому что Андрей при всей своей правоте про панику упускал одну простую вещь. — Забор это чистая профонация, Андрей. Я даже не поцарапался, пока его перелезал. Ты вообще видел, что осталось от гноллов на поляне? Их же в клочья порвали! И не ясно — свои или здесь есть еще какая-то погань. Так что если сюда явится хотя бы десяток таких тварей, наш забор не задержит их и на пять минут.

— А копья задержат? На десять минут? Двадцать? — Андрей снова резко развернулся в мою сторону. — Копья в руках программистов и бухгалтеров? Арч, ты сам-то в это веришь?

— Копье на стене всяко лучше, чем голые руки и… оптимизм, — отрезал Евгений, явно вместо «оптимизм» собираясь сказать что-то другое. — Я не предлагаю идти на гноллов войной. Все, о чем я говорю, так это вооружиться на случай, если они придут сами. Поставим дежурных с хоть каким-то оружием на вышку. Сделаем запас дротиков. Заточим колья и вкопаем перед забором. Это элементарная оборона, и будь мы сейчас на Земле, любой кадровый военный сказал бы тебе то же самое. Причем слово в слово.

— Так мы не на Земле, — пробасил Степан тоном, не терпящим возражений. — Ты сам сейчас это признал. Мы не знаем этих тварей, не знаем их повадок, не знаем, чего они боятся, а что им как красная тряпка для быка. Может, вкопанные колья в их башках — прямой сигнал к атаке? Откуда нам знать? А что если, они оружие воспринимают как вызов на драку?

— Может, да, а может, и нет, — Евгений качнул головой, и в его голосе прорезалось глухое раздражение. — Старик, эдак мы можем гадать до второго пришествия. Я тридцать лет прослужил и за эти тридцать лет усвоил одно простое правило: лучше быть готовым и обосравшимся от страха, чем неготовым и дохлым, но все равно — обосравшимся. Страх со временем проходит, а смерть, штука до боли перманентная.

— А если твоя подготовка как раз и спровоцирует нападение, то ты получишь и страх, и смерть, и гору трупов на своей совести в придачу, — Андрей скрестил руки, невольно скопировав позу Евгения, и в любой другой обстановке это выглядело бы смешно, вот только сейчас всем было как-то не до смеха.

— На моей совести будут трупы, если я ничего сейчас не сделаю, — Евгений отлепился от стены и шагнул к столу. — Я пусть и бывший, но офицер, Андрей. Меня учили защищать людей еще до момента, как твои родители легли в постель тебя же и заделать. И я не собираюсь сидеть за забором и ждать, пока нас перережут, только потому, что кому-то страшно расстроить бухгалтера из третьего домика.

— Может, перестанешь строить из себя единственного взрослого в комнате? — Степан тяжело поднялся на ноги, и они с Евгением оказались лицом к лицу. Два упрямых мужика, абсолютно уверенных в собственной правоте. — Я двадцать лет работаю с людьми. С живыми, напуганными, растерянными людьми. И я тебя уверяю: дашь им копья и половина возьмет эти самые копья и побежит друг на друга, а не на гноллов. Потому что страх делает людей опасными, Евгений. Для себя же самих, в первую очередь, опасными.

— И что ты предлагаешь? — спросил я, потому что спор начинал ходить по кругу, конца которого не намечалось.

Степан сел обратно и несколько секунд молча постукивал костяшками пальцев по столу.

— Вооружить только дежурных, — наконец выдал он. — Тех, кто на вышке и у ворот. Человек пять, самых крепких. Остальным про стойбище гноллов ни слова. Скажем, что оружие нужно на случай диких зверей. Медведей там, волков, да кого угодно. Это люди поймут и примут. А вот массовое вооружение, колья перед забором и паника… Парни — это без меня.

Евгений прищурился, что-то мысленно взвешивая. Я видел, как в нем идет внутренний торг между военной наукой и житейским здравым смыслом. Андрей, судя по насупленному лицу, хотел возразить и против такого расклада, но высказаться так и не успел.

Дверь без стука распахнулась, и на пороге возникла Марфа — та самая девушка с кольцом в носу, которая спорила со Степаном на первом собрании.

— Извиняйте, что без стука, но тут уже не до приличий, — она одернула одежду и обвела нас цепким взглядом. — На кухне беда, мальчики. Серьезная. Пойдемте, сами посмотрите.

Спор оборвался на полуслове, и мы переглянулись — копья и гноллы так и остались в домике Степана, а мы уже потянулись за Марфой к выходу.

Снаружи стоял ясный, прохладный денек.

За последние сутки лагерь слегка ожил, и это чувствовалось даже в том, как он звучал. От корпусов разносился самый настоящий смех, а не натянутое хихиканье, которым последние дни прикрывали расшатанные нервы.

Колодец, дорытый вчера до водоносного слоя, уже давал мутноватую, но вполне годную (после фильтрации, благо фильтры не электрические и вполне сносно работали)для питья воду, и одно это сняло с «плеч» лагеря громадный камень.

А еще Жека пошел на поправку.

Отвар Патко подействовал в первую же ночь. К утру температура раненного спала, чернота на руке перестала расползаться и даже начала бледнеть по краям. Сам же Жека впервые за двое суток пришел в сознание и попросил есть. Павел, услышав его голос, ушел за угол лазарета и минут пять стоял там, прижавшись лбом к бревенчатой стене. Его никто не трогал.

Бывают такие моменты, на которых лучше просто отвернуться и сделать вид, что ты ничего не видел. Знаете, как в любом нормальном сериале, где на подобном месте обычно включают тихую мелодию.

Новость про Жеку пролетела по лагерю быстрее, чем Наталья успела дойти от лазарета до здания клуба.

Люди начали улыбаться друг другу. Не через силу, а будто и впрямь встрече рады. На стене кухонного корпуса кто-то даже приклеил жвачкой вырванный из блокнота лист. Синим маркером, вкривь и с нажимом, там было выведено «День 7 — мы живы!». Никто его пока не сорвал.

Мы с Андреем и Натальей немного посмеялись. Примерно такой же плакат Андрюха как-то раз в детском лагере повесил на третьей смене, и уже на завтра в столовой недосчитывались чьей-нибудь тушенки.

Вот только от всех этих теплых мелочей тревога, как ни странно, только обострялась. Может быть это было как-то связано с тем, что Марфа шла впереди с лицом, не предвещавшим ничего хорошего. А если учесть, что именно за Марфой и Натальей в лагере закреплена вся кухня и, стало быть, вся тушенка, то шутка про банку из детского лагеря внезапно звучала уже не так весело.

На кухне нас ждали еще трое — Наталья, уже знакомая мне Маргарита Петровна (та самая, с малиновым листом) и молоденькая девушка по имени Лиза, студентка-биолог, которую я знал весьма шапочно. Они стояли у длинного разделочного стола, где лежали все остававшиеся у нас продукты. Одного беглого взгляда хватило, чтобы понять, зачем нас сюда позвали.

Четырнадцать банок тушенки. Примерно двадцать килограмм макарон. Несколько кило крупы — гречка, рис и еще что-то по мелочи. Соль, сахар, остатки чая. Весь продуктовый запас турбазы, рассчитанной на прокорм целых туристических групп, теперь умещался на одном столе и выглядел до обидного жалким. Я будто смотрел на полку супермаркета за двадцать минут до закрытия в канун Нового года.

— Мяса дня на три, — сказала Маргарита. Голос ее прозвучал весьма деловито и без истерики. Но с той тяжелой безысходностью, от которой хочется сесть на пол и завыть. — Ну, на пять, если растянуть и выдавать по совсем уж маленькой порции на человека. Крупы побольше, но это если варить жидкую кашу почти на воде. Соль пока есть. Сахар подходит к концу. Чая еще на неделю, при условии одной кружки на нос и не больше. Все остальное мы уже подъели.

Степан подошел к столу и молча осмотрел запасы, придирчиво трогая банки и пакетики, словно от его прикосновения количество еды могло как-то увеличиться. Евгений покачивался из стороны в сторону рядом и тоже молчал. По лицу военного я понимал, что ему эта картина нравилась ничуть не сильнее, чем мне.

Наталья с блокнотом в руках поймала мой взгляд и чуть заметно качнула головой: дескать, «я уже пересчитала трижды, чудес не предвидится».

— Грибы? — с надеждой спросил Степан. — Ягоды? Коренья какие-нибудь?

— Грибы собираем каждый день, — ответила Маргарита Петровна, не сводившая с нас цепкого, внимательного взгляда. — Лиза с двумя ребятами из студентов ходит за ними по утрам, но не дальше пары шагов от забора. Только это к каше добавка, а не пропитание. На одних грибах долго не протянешь, да и здешние я не все берусь определять. Чертовщина какая-то… Одни выглядят знакомо, а другие такие, что я их и трогать-то побоялась. Лиза пробует разобраться, но она ботаник по специальности, а не миколог. Да и вообще… Я ей рисковать чужими жизнями не позволю.

— Ягоды есть, — добавила Лиза, худенькая и коротко стриженая, она отряхнула пальцы, вечно перепачканные в земле. — Похожие на нашу чернику и бруснику. Я сама проверила на вкус и на запах. Еще пару дней назад. Вроде безвредные. Только ягодами сорок ртов тоже не накормишь.

— Значит, надо охотиться, — отрезал Евгений без единой тени сомнения в голосе.

Степан поднял на него мрачный взгляд.

— Охотиться. А на кого и чем?

— Я видел кабаньи следы у ручья, — продолжил Евгений. — Но только не у того, отравленного, а восточнее, ближе к опушке, когда мы выходили искать Артура. Зверья тут хватает, я следы читать умею: там и олень проходил, и еще кто-то помельче. Ловушки, силки, западни — это все я сам организую. Но мне понадобятся двое-трое крепких парней, готовых ходить в лес каждый день.

Андрей открыл было рот, и я прямо-таки услышал, как у него на языке рождалось слово «гноллы», но Степан, даже не глядя в его сторону, поднял ладонь. Андрей промолчал, хотя по его лицу я прекрасно видел, чего тому стоила такая выдержка. Желваки надулись, губы побелели, но Андрей сдержался и отвернулся к окну.

— Охотой займемся с утра, — подытожил Степан. — Но без лишнего энтузиазма. Поставим ловушки и все. Евгений, составь список всего необходимого. Лиза, ты у нас биолог — поможешь Маргарите Петровне с определением съедобных растений. Сделайте какой-нибудь каталог на глазок. Что можно есть, что нельзя, что под вопросом. Наташа, на тебе учет оставшихся продуктов. Только точный, прям до последнего грамма. Сегодня на ужин только каша. Тушенку пока не трогаем.

Все покивали и разошлись по делам, а я, пользуясь общей суматохой, ускользнул к Патко.

Старик меня уже ждал. Понял я это по тому, как он вскинул голову, едва я переступил порог, и тут же потянулся к стопке бумаги.

Последние дни Патко заметно приободрился, и я не мог точно сказать, в чем тут причина. То ли удачный отвар для Жеки вернул старику уверенность в своих силах, то ли мои визиты и наши мучительные попытки понять друг друга давали волшебнику ощущение нужности кому-то помимо собственного больного плеча. Кстати, плечо у него по-прежнему страдало. Он то и дело морщился, стоило ему забыться и двинуть левой рукой чуть резче положенного. Но в остальном старик держался куда бодрее, чем неделю назад.

— Ар-ту-аэ, — протянул он, старательно выговаривая мое имя на свой лад, с протяжной гласной посередине, и сразу же зашуршал бумагами.

Мне очень нравилось, как он произносит мое имя. Получалось певуче, почти красиво. В прозвище «Арчи», которым меня звали с детства, такой музыки не звучало, а в «Артуре» из паспорта и подавно. У Патко же выходило что-то среднее, теплое и немного чуждое уху одновременно. Да и вообще любое слово старик подавал, едва ли не как оперный певец. Ноту за нотой. Гласные у него мягко тянулись, перетекая одна в другую, а согласные скорее просто обозначались нежели, чем строго проговаривались.

В тот день он явно готовился к уроку загодя.

На столе лежали четыре листа, исписанных плавными, непривычными моему глазу буквами. Рядом ждала своего часа стопка рисунков, разобранных по каким-то одному лишь ему ведомым категориям. Между ними виднелся огрызок карандаша, заточенный ножом так, что от него осталась одна сердцевина. Бумагу и грифель Патко берег на вес золота, исписывая буквально до основания. Благо чего-чего, а этого добра в лагере хватало.

Я сел напротив, положил перед собой блокнот с собственным карандашом, и мы приступили.

Первые полчаса ушли на повторение. Патко тыкал в предметы и называл их, а я записывал, как мог, латиницей и параллельно пытался запоминать его буквы. «Tiesa» — вода. «Aveli» — лечить, лекарство. «Utial» — мало. «Tourat» — время или часы. «Souni» — рука. «Aeloea» — дерево. «Kasiae» — камень.

Язык и впрямь выходил певучим. Долгие мягкие гласные, почти ни одного шипящего, при этом каждая фраза звучала обрывком старинной песни, смысл которой от меня ускользал, оставляя после себя едва уловимый ритм, застреваваший где-то под кожей.

Патко охотно, с нетерпеливым мальчишеским азартом, озвучивал все новые и новые слова. Морщился, порой покачивал головой, когда я произносил криво, и тут же поправлял, заставляя по три-четыре раза повторять. А когда у меня наконец получалось более-менее прилично, хлопал ладонью по столу и одобрительно крякал.

Если мне приходилось слишком долго тупить над каким-нибудь словом, как старик начинал понемногу нервничать. Он постукивал пальцами по колену и покусывал нижнюю губу. Но стоило мне скорчить расстроенную рожу после очередного провала, как он тут же оттаивал. Клал мне руку на плечо и даже говорил что-то утешительное. Я, конечно, не понимал ни слова, но интонация звучала вполне себе ободряющей. От нее, признаться, мне становилось чуть меньше стыдно за собственные промашки.

Когда с повторением было покончено, я перешел к тому, ради чего, собственно, и пришел. Вооружился чистыми листом и нарисовал, пусть криво и косо, но вполне узнаваемо, обычный шарик. Маленький кружок с лучиками — все равно как дети рисуют солнышко. Потом ткнул в рисунок и произнес:

— Anhagream?

Патко наклонил голову и посмотрел сначала на рисунок, затем на меня. Кивнул и добавил новое слово, звучавшее как «Toaena» или «Toaenna», с ударением на втором слоге.

— Тоэна, — эхом отозвался я. — Это что? Мана — тоэна?

Старик как-то неуверенно покачал головой, но не в смысле «нет», а скорее в смысле «и да, и нет одновременно». Он забрал у меня карандаш и нарисовал рядом с моим шариком еще один, побольше, а между ними провел линию. Потом ткнул пальцем в маленький кружок и сказал «Toaenna», ткнул в большой и сказал «анагрим», а затем провел пальцем по соединявшей их линии и произнес еще одно слово — «Sueti» или «Suetia», тоже с протяжной гласной на конце.

Капля и ручей, прикинул я. Возможно, что тоэна — это маленькая частица маны. Как искра или огонек. А анагреам сама мана целиком, и тогда суэтиа между ними… то, что делает каплю частью ручья?

Боже, какая же бредятина.

Куда вероятнее, что я все напридумывал, а Патко имел в виду совсем другое. Но проверить было можно только одним способом — просто задавать вопросы дальше.

Я нарисовал гнолла (здоровенную фигуру с вытянутой мордой), а рядом посох с шариками вокруг навершия. Стоило Патко увидеть рисунок, как лицо его мгновенно переменилось. Старик подобрался, глаза у него сузились, а свободной рукой он инстинктивно потянулся к своему, стоявшему у кровати, посоху. Потом Патко заговорил. Быстро, сбивчиво, глотая окончания и явно волнуясь. И из всего этого рече-потока я выловил только знакомое «тхур» (так он называл речную тварь) и еще одно новое слово, похожее на «Grae» или «Graeli», произнесенное с такой злостью, что значение угадывалось само собой.

— Граэли — это гноллы? — уточнил я, ткнув в свой рисунок.

Патко энергично закивал и тоже ткнул пальцем в рисунок. Потом указал на свой собственный посох, потом снова на рисунок, скорчил гримасу отвращения и выдал целую тираду, из которой я разобрал только «анагрим», «утиаль», свое имя «Ар-ту-аэ» и еще одно незнакомое слово, похожее на «Vaernae», сказанное дважды и оба раза с нажимом.

— Воэрнэ, — эхом отозвался я и показал жестом «не понимаю».

Старик нахмурился, подумал немного и нарисовал две фигурки: одну с посохом и шариками, а другую без. Безоружную он обвел кружком и сделал знак «осторожно», приложив палец к губам и покачав головой. Потом ткнул в фигурку с посохом и провел ребром ладони по горлу.

Дальше можно было не переводить. Шаман гноллов с посохом и маной — это именно та штука, от которой следовало держаться как можно дальше, а лучше и вовсе на расстоянии пушечного выстрела.

Я кивнул, показывая, что понял, и Патко на секунду прикрыл глаза, будто собирался с мыслями ну или молился своим богам, а потом снова посмотрел на меня и заговорил медленнее, тщательно подбирая слова и помогая себе жестами.

Он указал на мою татуировку, затем на свой посох, а следом — на нарисованный шаманский. Провел пальцем от моей руки к своему навершию и обратно:

— Suetia, — прохрипел он.

Затем старик обвел карандашный посох шамана, скрестил руки перед грудью и покачал головой.

— In Suetia, — добавил Патко.

«Ин», насколько я уже знал, означало «отрицание».

А еще в голосе у старика звучала такая убежденность, что я на мгновение забыл о языковом барьере и просто поверил тому на слово.

Ин суэтиа, так ин суэтиа. Мне-то что.

Но дальше Патко исполнил нечто совсем уж странное. Он дотянулся до кружки с остатками воды на столе, обмакнул в нее палец и аккуратно провел мокрую полосу по столешнице. Линия блестела на свету пару секунд, пока не начала подсыхать с краев. Старик обвел ее пальцем и сказал «анагрим», затем дождался, пока та высохнет целиком, ткнул в сухое место и произнес наши имена. После чего нарисовал на бумаге травинку, солнце и что-то похожее на каплю. Затем указал уже только на себя и сказал простое «мало».

Меня прошиб холодный пот. Если я все правильно понял, а я очень надеялся, что как раз не ошибся, то Патко только что объяснил мне простую вещь: мана постепенно восстанавливалась. Примерно так же, как утром появлялась роса. Я задрал рукав и посмотрел на татуировку. «Мана: 4». Хотя еще прошлым утром было 1(4).

— А как… — Я развел руками, потом провел ладонью снизу вверх, будто наливал воздух в воображаемый стакан. — Как вернуть? Анагрим — больше?

Патко поджал губы и побарабанил пальцами по колену — привычный, на сколько я уже понял, жест нетерпения для Патко. Он явно знал ответ, вот только не мог выразить словами. Потом старик кивнул на окно, за которым темнел лес, и произнес «элоа» — дерево. Следом — «тиеса» — вода. Потом — «касиэ» — камень. А в конце обвел рукой все вокруг и произнес:

— Суэтиа.

Связь.

Выходило, что мана жила повсюду. Вот только чтобы ее восполнить, нужно было научиться подсоединяться ко всему этому разом. Почти как к домашнему роутеру, но это уж совсем дурацкие шутки.

Правда, за одним исключением.

Старик снова указал на себя и снова произнес: «мало».

Я нахмурился.

Патко заприметил мое замешательство, и лицо у него скривилось от досады. Старик провел ладонью по лбу, выдохнул и, уставившись в потолок, откинулся на спинку стула, будто в десятый раз пытался объяснить пятилетнему ребенку, почему дважды два — четыре, а не «потому что так мама сказала». Потом собрался, наклонился ко мне, взял мою руку — ту самую, с татуировкой, — положил ее ладонью на стол, накрыл своей и легонько сжал.

— Суэтиа, — тихо проговорил он. — Ар-ту-аэ. Суэтиа.

Соединяйся, чувствуй связь, не забудь продлить оплату безлимитного пакета интернет.

Примерно так я это истолковал, хотя с тем же успехом он мог говорить мне «у тебя холодные руки» или «не клади локти на стол». Но что-то в его голосе, во взгляде и в том, как он сжимал мою ладонь, подсказывало, что я на верной тропе, пусть и бреду по ней со скоростью сонной черепахи.

Мы просидели еще час, перебирая слова и рисунки, пока за окном не начало смеркаться. К концу занятия Патко заметно осунулся: плечо давало о себе знать все сильнее, и он все чаще морщился, хотя ни разу не попросил меня сделать перерыв. Когда я поднялся уходить, старик поймал меня за рукав и медленно, разборчиво, будто репетировал фразу про себя весь день, выговорил:

— Ар-ту-аэ. Увооан. Суэтиа. Тоэна.

Арчи, воздух, связь, искра.

Потом старик отпустил мой рукав, откинулся на кровать и закрыл глаза, а я вышел на крыльцо. Подставил лицо прохладному вечернему воздуху, пропахшему хвоей и дымом костра, на котором женщины варили кашу из последних остатков крупы.

Я постоял немного, глядя на кроны деревьев за забором. В голове крутилось слишком многое, но я отмахнулся от всего, кроме одного — шамана с посохом в нескольких часах отсюда.

Остальное подождет до завтра. И ловушки, которые наутро пойдет ставить Евгений. И тушенка, которой оставалось на пару дней. И Патко, засыпавший где-то за моей спиной с больным плечом и угасавшим посохом. И моя собственная мана, непонятно каким образом то утекавшая, то прибавлявшаяся.

Я перевел взгляд на плывущее по небу, черное облако и произнес, чувствуя себя полным идиотом:

— Суэтиа.

Облако, разумеется, не ответило. Но в гуле ветра, и в шорохе хвои мне послышалось что-то отдаленно напоминавшее вздох. А может, мне только показалось.