Я показал Патко наш жест «вернусь скоро» — два хлопка по груди и раскрытая ладонь — и поднялся из-за стола. Старик проводил меня долгим, встревоженным взглядом, но ничего не сказал и, прежде чем вернуться к своим записям, лишь коротко кивнул. Его посох все так же стоял прислоненный к стене рядом с кроватью. Потускневшие кристаллы в навершии ловили свет из окна, преломляя тот тусклыми, нездоровыми искорками.

Наталья ждала меня на крыльце, скрестив руки на груди и переминаясь с ноги на ногу. Мы молча двинулись через лагерь. Между нами повисло то тягостное молчание, когда оба все прекрасно понимают, но ни один не решается заговорить первым.

Я воспользовался этой неловкой тишиной и огляделся.

За те двое суток, что я безвылазно провел у Патко, лагерь успел заметно преобразиться. Дозорную вышку уже достроили. Она теперь высилась над забором угловатой, неуклюжей громадиной из ошкуренных бревен, перехваченных железными скобами. На верхней площадке, прикрытой кривоватым козырьком из сколоченных встык досок, сидел один из молодых парней туристов и смотрел куда-то поверх леса, скучающе подперев подбородок сложенными руками. Имени его я не знал (или не помнил), но по лицу парня было видно, что он уже несколько ночей толком не спал.

И, скорее всего, вовсе не из-за затянувшегося дежурства.

В дальнем конце лагеря, за хозяйственным корпусом, несколько мужчин ковыряли землю под будущий колодец.

Работали тяжело, но слаженно. Двое стояли внизу, в яме глубиной уже метра три, и по очереди вгрызались лопатами в плотный глинистый грунт, выворачивая наружу тяжелые, мокрые пласты рыжеватой земли. Когда ведро наполнялось, третий, наверху, цеплял его за веревку, переброшенную через самодельную перекладину, и вытягивал на поверхность, упираясь ногами в край ямы и кряхтя от натуги, после чего вываливал содержимое в растущую рядом бесформенную кучу.

Четвертый тем временем крепил осыпающиеся стенки обрезками досок и кусками фанеры, подпирая их деревянными распорками, чтобы мокрая глина не обрушилась внутрь и не засыпала тех, кто внизу. Менялись они довольно часто. Каждый, кто выбирался из ямы, садился на землю с таким лицом, будто только что пробежал марафон. Пот на его скулах смешивался с глиняной пылью, превращая физиономию в нечто рыжеватое и совершенно неузнаваемое.

У западного забора другая группа приколачивала горизонтальные доски с внутренней стороны, укрепляя ограждение. Глухой стук молотков разносился по территории и перемешивался с негромкими переговорами, отчего создавалось впечатление какой-то осмысленной, почти мирной деятельности.

Женщины хлопотали на кухне открытого корпуса. Кто-то что-то нарезал, другие перебирали немногочисленные запасы круп, а остальные распределяли остатки продуктов на порции. Двое из девушек, нагруженные пластиковыми контейнерами, в данный спускались по ступенькам в техническое помещение под кухонным блоком. Там было заметно прохладнее, и туда сносили все, что могло испортиться на жаре, — консервы, масло, остатки молочки из промышленного холодильника, сдохшего еще в день вспышки.

Глядя на всю эту муравьиную возню, я окончательно убедился в том, о чем догадывался еще несколько дней назад.

Половину этих задач Степан и Евгений выдумывали на ходу, просто чтобы людям было чем занять руки. Вышку можно было не строить — обзор с крыш действительно ничуть не хуже. Забор и без дополнительных досок выдержал бы напор чего-нибудь среднего по размеру. Но когда руки свободны, свободна и голова, а свободная голова, запертая в лесу на чужой планете (пусть я и склонялся к теории с «другим миром»), сама собой начинает думать о самом плохом. Так что вышка, колодец и укрепленный забор служили прежде всего лекарством от безнадеги. Трудотерапией, как сказала бы моя бабушка.

Меня же на эти дни целиком отрядили к Патко.

Вслух этого никто не произносил, но все прекрасно понимали — старик и наши с ним разговоры оставались единственной ниточкой, связывавшей лагерь с надеждой на возвращение. Тоненькой, готовой лопнуть в любой момент ниточкой, но за нее все равно, с усердием утопающего, цеплялись все до одного.

Мы с Натальей дошли до лазарета — одноэтажной постройки с двумя тесными палатами и кабинетом, для лесной турбазы оснащенным на удивление прилично. Внутри уже собрались Степан, Андрей, Евгений и Павел. Последний сидел на стуле в углу, стиснув руки между коленей и уставившись в пол. Губы у него подрагивали, и было видно, что он еле держится.

Жека лежал на койке, и от одного взгляда на него я чуть запнулся в дверном проеме. Всего двое суток и парня было не узнать. Четыре отметины от когтей на запястье расплылись в обширные лиловато-черные пятна, расползшиеся вверх по предплечью почти до самого локтя. Кожа вокруг вздулась и блестела нехорошим восковым блеском, а вены под ней проступали угольными нитями, словно по ним текла уже не кровь, а та самая черная дрянь из-под обрыва.

Парень метался, запрокидывал голову, комкал простыню потемневшими пальцами. Лицо у него взмокло от пота, а глаза оставались полуоткрыты и смотрели в никуда, бессмысленно блуждая по потолку.

— Мам… — прохрипел он и облизнул растрескавшиеся губы. — Мам, купи леденцы… сахарные… пожалуйста…

Павел вздрогнул всем телом и закрыл лицо ладонями.

— Второй час так бредит, — тихо сказала Наталья, обращаясь ко мне. — Зовет маму, просит конфеты, а температура с утра подскочила еще выше.

Степан стоял у окна, опираясь ладонями о подоконник. Когда мы вошли, он повернулся к нам, демонстрируя уставшее лицо.

— Надо что-то решать, — его бас звучал глуше обычного. — Еще сутки, может двое, и мы его потеряем.

— Решение одно, — Евгений стоял у стены, скрестив руки на груди. — И мы его уже обсуждали. Надо резать руку по локоть. Чернота пока не поднялась выше, и если отсечь зараженный участок сейчас, есть шанс, что яд не пойдет дальше.

— Я согласен, — Андрей нервно крутил в пальцах колпачок от ручки, сидя на краю соседней пустой койки. — Чем дольше мы тянем, тем сильнее эта дрянь расползается. День-два, и она доберется до плеча, и тогда уже резать будет нечего.

Степан медленно покачал головой и отошел от окна.

— Вы двое такую чушь городите, — чуть не взвыл байкер. — Откуда вам знать, что яд не прошел уже по всему организму? А? Вы же видите — вены черные до самого локтя. Кровь же по кругу бегает. Так что если эта гадость уже попала в общий кровоток, то мы просто отхватим парню руку, а он все равно помрет. Только еще и без руки.

— А если яд расходится по тканям, а не по крови? — Андрей подался вперед. — Тогда каждый час стоит ему лишних сантиметров. А мы тут сидим и рассуждаем.

— А если по крови, — Степан сделал шаг к нему, — то мы искалечим человека перед смертью. За просто так. Ты это на себя берешь?

— А ты можешь просто сидеть и смотреть, как он гниет заживо? — Андрей поднялся с койки. Они оказались лицом к лицу, и в маленькой комнате лазарета стало тесно от одного их молчаливого противостояния. — Может и искалечим перед смертью. Да, может ты прав. Но так хоть шанс какой-то есть!

Степан сверкнул глазами:

— Мне не нужно, чтобы ты…

— Мам… — снова захрипел Жека, и его голос разом остудил пыл спорщиков. — Мам, сахарные… с палочкой…

Павел издал какой-то сдавленный, горловой звук и резко поднялся, отвернувшись к стене. Плечи у него ходили ходуном.

— Мы понятия не имеем, что это за яд, — Степан понизил голос, но от этого его слова зазвучали еще тяжелее. — Как он действует, мы тоже не знаем. Яд ли это вообще, или какая-нибудь зараза иного рода — тоже ноль информации. И резать по живому, основываясь на голых догадках, я не дам.

— Тогда что ты предлагаешь? — Андрей развел руками. — Ждать, пока он помрет?

Никто не ответил. В лазарете звучало только бормотание Жеки и тихое поскрипывание койки под его мечущимся телом. Я стоял и переводил взгляд с одного на другого. В голове медленно складывалось нечто, поначалу казавшееся нелепостью, а потом — единственным разумным выходом.

— А если позвать Патко? — предложил я.

Все разом повернулись ко мне. Пару секунд стояла тишина, как будто мои слова добежали до каждого из присутсвтующих с небольшим запозданием. Евгений чуть приподнял бровь, Степан нахмурился, а у Андрея начало каменеть лицо — я слишком хорошо знал это выражение и то, что за ним обычно следовало.

— Подождите, — я поднял ладонь, опережая его очередную вспышку. — Дайте договорить. Патко — здешний. Он тут живет. В плане — глобально тут. В этом мире, на этой планете. Как угодно. Так что он знает местную живность. И он маг…

Андрей дернулся, будто его ткнули иглой. Я видел, как напряглась его челюсть и побелели костяшки сжатых кулаков. Но Степан положил ему на плечо свою тяжеленную ладонь, и этого единственного жеста хватило с избытком. Андрей выдохнул сквозь зубы и промолчал.

— Дело говорит, — произнес Степан, глядя на Жеку. — Терять нам все равно нечего. Веди старика сюда.

Евгений молча кивнул, и мы вдвоем вышли из лазарета. Быстрым шагом пересекли лагерь и поднялись на крыльцо домика, отведенного Патко. Старик по-прежнему сидел за столом над своими записями и поднял голову, только заслышав наши шаги.

Я присел напротив и собрался с мыслями, перебирая в голове тот скудный набор слов и жестов, из которых пока состоял наш общий язык. Взял со стола карандаш и чистый лист. Нарисовал, как сумел, лежащего человека. Пририсовал руку, а на ней четыре точки, и от них — расходящиеся черные линии. Рядом изобразил маленькую фигурку с лягушачьими лапами возле воды и провел стрелку от ее когтей к отметинам на руке лежащего. Потом показал на рисунок, скорчил гримасу боли и несколько раз ткнул пальцем в нарисованного человечка.

— Боль, — произнес я одно из первых слов, усвоенных у Патко. — Сила. Смерть.

Патко перевел взгляд с рисунка на меня и обратно. Его седые брови сошлись к переносице, и он быстро заговорил на своем певучем языке. Из всего потока я выхватил лишь несколько знакомых звуков. Потом он ткнул пальцем в лягушачью фигурку и произнес слово, похожее на «гуаух» или «гаухух», с долгим придыханием на конце. Раньше я этого слова от него не слышал.

— Помощь, — сказал я и сложил ладони замком, показывая наш жест «понял», а затем разомкнул и вопросительно указал на старика, произнося те немногочисленные слова, которые знал на его языке. — Ты. Помощь. Мы?

Патко помедлил мгновение, потом решительно кивнул и поднялся, опираясь на посох. Евгений, ни слова не понявший из нашего разговора, тем не менее прочитал все по нашим лицам и жестам, и молча отступил к двери, пропуская Патко вперед.

Мы повели старика через лагерь, и я кожей почувствовал на себе десятки глаз. Работа разом остановилась, будто кто-то дернул за невидимый рубильник. Мужчины у колодца побросали лопаты и глядели на нас, заслоняясь ладонями от солнца. Женщины на кухне замерли с ножами и мисками. Парень на вышке перегнулся через перила.

Во всех этих взглядах сквозило одно и то же — судорожная надежда пополам с суеверной опаской, словно Патко был для них одновременно спасательным кругом и источником всех их бед. Высокий, худой, в своей изношенной одежде, с посохом в руке и перевязанным плечом, он шагал между домиками турбазы и смотрел прямо перед собой, не обращая на зрителей ни малейшего внимания.

В лазарете Патко остановился на пороге, обвел помещение быстрым, цепким взглядом и направился прямо к Жеке. Все расступились — даже Андрей отодвинулся к стене, хотя по его лицу было видно, чего ему это стоило.

Патко присел на край койки и осторожно взял Жекину руку, перевернув ладонью вверх. Длинные, узловатые пальцы старика двигались невероятно бережно, с какой-то привычной, давней аккуратностью. Он долго рассматривал почерневшие вены и вздувшуюся кожу, поворачивая предплечье под разными углами и негромко бормоча себе что-то под нос.

Потом наклонился совсем близко и, ко всеобщему замешательству, принюхался к ране, попутно раздувая ноздри и слегка поморщившись, словно запах сообщил ему нечто вполне конкретное. Я заметил, как Андрей у стены скривился, но промолчал. Выпрямившись, Патко быстро заговорил, повернувшись ко мне, и в его глазах загорелся тот самый огонек, какой я видел у него всякий раз, когда старик понимал что-то в нашей беседе.

Так что возможно огонек к беседе не имел никакого отношения, а просто означал радость от того, что детальки пазла сходились в одну картину.

Я вслушивался, вылавливая знакомые слова из незнакомых. Патко повторял «гуаух», показывал на почерневшее запястье Жеки и делал жест «внутрь» — ладонь, протискивающаяся в кулак другой руки. Потом провел пальцами вверх по собственному предплечью, изображая, как нечто ползет под кожей, и скорчил лицо, означавшее крайнюю степень опасности.

— Это, все же, действительно яд, — сказал я, обращаясь к остальным. — Та тварь из ручья отравила его через когти, когда вцепилась в запястье.

Степан шагнул ближе.

— Спроси, есть ли противоядие.

Я повернулся к Патко, указал на Жеку, показал «больно» и «умирает», а потом развел руки ладонями вверх с вопросительной интонацией и добавил слово, означавшее у нас «средство» или «лекарство». Я выучил его, когда пытался понять у старика, как поправить его плачевное состояние.

Патко закивал так бурно, что едва не выронил посох. Он схватил со стола ближайший лист бумаги, карандаш и принялся рисовать. Из-под его пальцев вышло странное, ни на что не похожее растение. На бумаге обозначился толстый витой стебель с розеткой продолговатых листьев у основания и несколькими бутонами на вершине, раскрытыми наподобие раструбов. Внутри каждого бутона Патко старательно прорисовал спираль, как будто лепестки закручивались сами в себя, а у корня пририсовал маленькие точки.

Закончив, он развернул рисунок ко мне и постучал по нему пальцем. Потом махнул рукой куда-то на север, в сторону самой густой, самой темной полосы леса, видневшейся над забором. Указал на тень от оконной рамы, лежавшей на полу, и медленно провел палец по воображаемой дуге, обозначая ход солнца. Потом разжал пять пальцев, сжал обратно в кулак и снова разжал три. Восемь часов или около того.

Тут взгляд Патко упал на левое запястье Евгения, и старик вдруг замер, уставившись на часы. Несколько мгновений он молча разглядывал платиновые стрелки на синем фоне, а потом его лицо озарилось какой-то детской, неподдельной радостью. Он громко, восторженно затараторил на своем певучем языке, тыча пальцем в часовой механизм так, как ребенок тычет в знакомую игрушку, найденную в чужом доме. Старик произнес слово, похожее на «ториат» или «тоурат», и несколько раз указал на стрелки, а потом на солнце за окном.

— Он знает, что такое часы, — медленно проговорил я, и сам удивился, как сильно эта маленькая подробность разрядила обстановку.

Проклятье… если бы я не снял с себя циферблат, принадлежавший мертвецу, то узнал бы данную деталь намного раньше.

— Значит, у них есть продвинутая механика, — Евгений дал Патко рассмотреть часы поближе и повернулся ко мне. — Ладно, с этим потом разберемся. Сколько времени нужно на дорогу?

— Часов шесть-восемь на все путешествие, если я правильно понял, — ответил я. — Растение где-то на севере, в чаще.

Евгений кивнул и расправил плечи.

— Соберусь за полчаса. Возьму Павла и…

Но Патко, видимо поняв, о чем идет разговор, отрицательно покачал головой. Медленно и твердо. Потом протянул руку и указал прямо на меня. И произнес одно-единственное слово — так отчетливо и ясно, что на секунду затихли все, даже Жека перестал ворочаться на своей койке.

— Anhagream.

Мана.

Старик снова ткнул пальцем в рисунок цветка, потом в меня, потом опять в цветок. Смысл его жестов был прозрачен до невозможности. Справиться смогу только я, потому что растение как-то связано с маной, а мана из всех собравшихся имелась только у меня одного.

Правда об этом никто не знал, так что смысла особо не осознали.

Стало так тихо, что я расслышал, как за окном скрипит флюгер на крыше соседнего корпуса.

Когда Патко увели обратно, спор разгорелся с утроенной силой. Я стоял посреди лазарета и чувствовал на себе взгляды — уже не выжидающие, а тревожные.

— Я пойду, — сказал я и начал врать так бессовестно, что… да, если честно, даже сравнения не подобрать. — Патко мне немного рассказывал о местной флоре с фауной. В смысле — рисовал. Ну, вы поняли. Я смогу отыскать.

— Нет, — Степан произнес это с той же интонацией, с которой молоток вколачивает гвозди в доску. — Ты единственный, кто может разговаривать с Патко. Если сгинешь в лесу, мы потеряем не только тебя, но и в принципе последний, пусть и призрачный, шанс вернуться домой. Рисковать сорока жизнями ради одной я не стану, и ты сам это понимаешь.

— Степан прав, — добавил Евгений. — Найдем другой способ. Я сам пойду, возьму рисунок и…

— Патко же сказал — найти его могу только я, — возразил я, стараясь не повышать голоса. — Вы сами видели.

— А если ты не вернешься? — Андрей смотрел на меня не отводя взгляда в сторону. — Если там еще одна пещера? Или стая этих жабьих тварей? Что тогда, Арч? Тут нет респауна!

— Что за респаун? — хором переспросили Степан с Евгением.

Я так и не нашелся, что ответить. Разговор еще какое-то время крутился по кругу: Степан дважды повторил свой довод, Евгений предложил послать группу с рисунком и искать наугад, Андрей просто сказал «нет» и отвернулся к окну. Постепенно разговор угас сам собой, и все разошлись, унося с собой душное ощущение безвыходности.

А Жека продолжал метаться в бреду, а чернота на его руке упорно ползла все выше.

* * *

Вечером, когда лагерь затих и над забором проступили первые звезды, мы сидели втроем на крыше хозяйственного корпуса — Наталья, Андрей и я. Ноги свешивались с края, и болтались на теплом ветру, принесшим с собой нес запах хвои и далекого, влажного мха. Наталья обхватила колени руками и смотрела вверх, на чужие, незнакомые созвездия. Андрей лежал на спине, заложив ладони под голову.

Какое-то время мы просто молчали и ни о чем не думали, позволяя себе короткую, драгоценную передышку от всего сразу.

— Помните, как мы в шестом классе сбежали с уроков на залив? — вдруг спросила Наталья, и уголки ее губ дрогнули.

Андрей фыркнул и приподнялся на локтях.

— Это когда Арчи решил, что умеет плавать на надувном матрасе?

— Я умел, — возразил я. — Просто матрас оказался дырявый.

— Он стал дырявым через полминуты после того, как ты на него залез, — уточнила Наталья. — Потому что ты решил забраться на него вместе с рюкзаком, а к рюкзаку прицепил ключи от квартиры, и ими ты его насквозь и проткнул.

— А потом, — Андрей улыбался. По-настоящему улыбался — широко и открыто. Уже несколько дней я не видел этой улыбки. — Наташка полезла тебя вытаскивать прямо в школьных туфлях, потому что забыла сланцы дома, и одну туфлю утопила, а вторую мы похоронили по пиратским обычаям. Помните? С почестями утопили с моста.

— А потом, — подхватила Наталья, — мы все втроем сидели на берегу: Арчи мокрый до нитки, я босая, а ты, Андрюша, с перемазанной мороженым мордой, потому что пока мы с Арчи тонули, ты преспокойно доедал эскимо.

— Я не преспокойно, — запротестовал Андрей. — Я ел и одновременно оценивал обстановку. Просто пришел к выводу, что справитесь сами.

— Ты ржал так, что у тебя мороженое из носа потекло, — Наталья пихнула его плечом. — А потом дал нам по салфетке и говоришь еще такой: «Ну что, в следующий раз берем нормальный матрас?».

Мы рассмеялись. Тихо, немного сдавленно, с тем щемящим привкусом теплоты, от которого одновременно и хорошо, и больно. Сейчас это воспоминание казалось нам из какой-то другой жизни. И дело вовсе не в том, что мы оказались в какой-то невероятной передряге, в которую до сих пор трудом верилось.

А просто…

Просто за последние полгода это первый раз, когда мы собрались все втроем.

Взрослая жизнь, она… очень странная штука.

Наталья положила голову мне на плечо, и я уловил знакомый запах ее шампуня, каким-то чудом сохранившийся даже здесь, на самом краю мироздания. Андрей потянулся и молча хлопнул меня по колену, и в этом коротком жесте уместилось все то, что мы трое никогда друг другу не говорили вслух, потому что и не требовалось.

Мы просидели на крыше почти всю ночь. Вспоминали школу, двор, то лето перед выпускным, когда Андрей сломал ногу на скейте и Наталья два месяца возила ему супы в пластиковых контейнерах, а я читал ему вслух фэнтези-романы, пока его не срубало от обезболивающего. Как он однажды заснул на самом интересном месте, и я три дня отказывался читать дальше из принципа, а он три дня подкупал меня шоколадками, пока я не сдался.

Вспоминали, как все вместе застряли в трамвае и провалили один из экзаменов в один день. Едва с ума не сошли от волнения, но потом с блеском прошли пересдачу и отмечали в парке дешевым вином вперемешку с водкой из пластиковых стаканчиков. Наталья тогда произнесла тост «за то, чтобы мы всегда проваливались только вместе», и мы, полупьяные, чокнулись так криво, что половина «коктейля» оказалась на нашей же одежде. И как она вытрясла с меня обещание отправиться на эту турбазу и пообещала «две недели тишины и покоя», а Андрей тогда еще пошутил, мол, на Наташкины обещания покоя лучше заранее не закладываться.

Пророческая, как оказалось, вышла шутка.

Когда мы наконец слезли с крыши, лагерь уже спал. Я пожелал обоим спокойной ночи и ушел к себе, разделся, лег и закрыл глаза.

Но сон не шел.

Я лежал, уставившись в потолок, и слушал ночные звуки — похрапывание за стеной, скрип половиц в коридоре, далекий, едва слышный вой ветра в кронах за забором. Вместо сна перед глазами поплыли лица. Такие до омерзения вежливые, приторно участливые, и буквально профессионально-скорбные лица людей из похоронного бюро, в чьем кабинете я сидел несколько лет назад, подписывая бумаги на похороны. Они осторожно улыбались, говорили правильные, не раз уже проверенные в деле слова, и я кивал и подписывал, а сам думал только об одном — почему не поехал к ним в пятницу, как собирался.

Почему отложил на субботу? Потому что подруга, та самая подруга, которую я больше так никогда и не увидел, позвала на день рождения, а в субботу утром позвонила медсестра. И потом, уже дома, сидя на кухне с остывшим чаем, я понял одну простую вещь: бездействие ничем не лучше ошибки. Ошибку хотя бы можно исправить, а упущенное время уже не вернется никогда.

Хуже ошибочного решения, только то решение, которое ты так и не принял.

Я проворочался до рассвета, слушая, как за стеной, в тесно стоящих домиках, похрапывает кто-то из туристов. За окном потихоньку серело, начинали перекликаться птицы, и первый солнечный луч прорезал щель в занавеске и лег тонкой полоской на стену напротив.

Я сел на кровати и посмотрел на свои руки, потом на рюкзак в углу, потом за окно. Там, за вязанным тюлем и стеклом, стоял лазарет, а в лазарете — Жека, звавший во сне маму и просивший сахарные леденцы.

Решение как-то само собой обнаружилось внутри моей дурацкой головы. Уже готовым и окончательным, как будто я на самом деле принял его еще вчера на крыше, но пытался себя обмануть.

Стараясь сильно не шуметь, я оделся. Сунул в рюкзак бутылку воды из общего запаса. Заткнул за пояс нож. Смотал веревку и засунул в карман куртки. Потом подошел к стопке листов, принесенных из комнаты Патко, и вытащил из середины тот самый рисунок с цветком — я прихватил его с собой еще вчера вечером, когда никто не видел. Сложил рисунок вчетверо и убрал во внутренний карман, застегнув молнию.

Потому что всю ночь, пока перед глазами мелькали казенные стены бюро и бланки свидетельств, я думал об одном и том же — я не собирался стоять в стороне, когда знал, что могу помочь. Андрей наверняка назовет меня идиотом, это уж как пить дать.

И не потому, что Андрей меня терпеть не мог. Нет, вовсе нет.

Я не обижался на его выпады, крики и раздражения только по одной причине. Потому что точно знал источник подобных чувств. Андрея боялся не только за себя, но и за Наталью и меня тоже.

Степан, конечно, скажет, что я всех подставил. Евгений будет сверлить меня своим бетонным взглядом, аж плитка на полу полопается. Наталья, скорее всего, расплачется. И все они будут по-своему правы.

Но Жека звал маму. Чернота все выше взбиралась по его руке, и никто не собирался идти за лекарством, потому что все боялись потерять свой шанс вернуться домой.

У них, у каждого из них, был дом. Было место, куда хотелось вернуться. К комухотелось вернуться.

А я…

А я улыбнулся и пригладил чуть отросшие волосы. Степан и Евгений ошибались. Конкретно так ошибались. Если кем и можно было рисковать в этом дурацком лагере, так это мной.

Я вышел из домика, тихо придержав дверь за ручку, чтобы замок не щелкнул. Лагерь спал уже тем неглубоким, мнительным сном, когда любой неосторожный звук легко вырывает обратно в суровую реальность. Дозорный на вышке клевал носом, привалившись спиной к столбу, и его голова мерно покачивалась в такт его же сопению.

Утренний туман стелился по земле между домиками, и турбаза выглядела размытым карандашным наброском самой себя. Где-то за забором, в лесу, нехотя и сонно пробовала голос какая-то местная птица.

Я вставил наушники и включил экран смартфона. Из динамиков, тихо и чуть хрипловато, полился голос «Shounanno Kaze» — их «Born To Be Wild», подсмотренный мною пару лет назад на каком-то музыкальном форуме. С тех пор песня намертво вросла в мой плейлист и никуда оттуда не делась. Японская речь звучала для меня, с непривычки, как-то нелепо, странно, но почему-то вполне гармонично.

Особенно сейчас.

Я дошел до западного забора — того самого, укрепленного накануне горизонтальными досками. Смешно получилось — именно эти доски превратили забор в удобнейшую лестницу, ступенька за ступенькой, от самого низа до верхнего края.

Я закинул руки на верхний край, подтянулся, нашел ногой опору на второй доске и перемахнул на ту сторону. Ладони обожгло занозистым деревом, но я даже не поморщился. Приземлился на мягкий, влажный мох, чуть спружинивший под подошвами, и выпрямился. Теплый, предрассветный воздух по ту сторону забора пах словно совсем иначе. Намного гуще, до одури острее, и с привкусом чего-то незнакомого и древнего, как будто сам лес дышал мне в лицо.

Он стоял передо мной темный, молчаливый, равнодушный к моим страхам, моим сомнениям и моей же музыке в наушниках. Утренний свет едва проникал сквозь плотный полог крон, и первые метры тонули в густом зеленоватом полумраке, пропитанном запахом хвои и сырой земли.

Я сделал первый шаг. За спиной тихо скрипнул забор, качнувшись от моего прыжка. Потом и этот звук растаял, и остался только лес и гитарный перебор в правом наушнике.

Я достал из кармана сложенный вчетверо рисунок Патко, развернул его, посмотрел на витой стебель с раструбами бутонов, а потом убрал обратно. Поправил нож на поясе и зашагал на север, туда, где деревья росли теснее и гуще, и куда, по словам старика, требовалось идти следующие несколько часов.

Мне было страшно. Так сильно, что ноги дрожали. Но где-то рядом со страхом, прямо под ребрами, теплилось и другое — упрямое, детское, не поддающееся объяснению чувство… восторга. Да, наверное, именно восторга.

А может, именно так и работала мана.