Все произошло в считанные секунды, хотя мне они показались куда более долгими. Жека всем телом рванул назад. Он уперся ногами в мокрую, расползающуюся под подошвами землю и попытался вырвать руку, но перепончатые пальцы держали его запястье с нечеловеческой, почти механической силой. Кроссовки прочертили в грязи две глубокие борозды, и по ним тут же заструилась мутная жижа.

Из-под обрыва донеслось утробное бульканье, отдаленно напоминавшее звук воды, стекающей в засоренную раковину, и существо потянуло Жеку на себя — вниз, к переплетению корней и глине.

Павел бросился к товарищу и схватил того за плечи, пытаясь удержать на месте. Андрей, спустя секунду шока, метнулся следом, но Евгений оказался быстрее всех нас вместе взятых. Отставной военный в два шага преодолел расстояние до берега, выхватил нож и коротким, рубящим движением обрушил лезвие на бугристое предплечье твари.

Удар оказался предельно точным. Клинок глубоко вошел, рассекая влажную, жабью кожу, и из раны хлынула темная, почти черная жижа, пахнувшая тиной и чем-то кислым, отчего у меня невольно свело скулы. Несколько густых капель попали мне на штанину, и я почувствовал, как ткань, там где ее испачкала темная кровь, тут же нагрелась.

Существо издало пронзительный булькающий визг, от которого у всех заложило уши, и разжало хватку. Перепончатая лапа дернулась обратно под обрыв, оставляя на земле блестящий, темный след, а спустя мгновение до слуха услышал тяжелый плеск. Тварь скользнула в ручей и рванула вверх, против течение, мелькнув на мгновение горбатой, покрытой наростами спиной. Несколько секунд еще были видны расходящиеся круги на поверхности, а затем все стихлоя, как будто ничего не произошло.

Жека упал на землю и отполз от берега, прижимая к груди руку с побелевшими отпечатками чужих пальцев на коже. Его трясло. Било мелкой, частой дрожью, от которой зубы, с тихим костяным звуком, нелепо постукивали друг о друга. Павел опустился рядом с другом на колени и принялся осматривать запястье, бормоча что-то успокаивающее, хотя сам при том выглядел не многим лучше пострадавшего.

На месте хватки кожа уже начинала наливаться лиловым цветом, и от каждого прикосновения Павла Жека шипел сквозь стиснутые зубы.

Евгений стоял над обрывом, держа нож перед собой, и внимательно вглядывался в воду. На лезвии оставалась та самая черная жижа, медленно стекавшая к рукояти и капавшая на траву. Ручей же бежал себе как ни в чем не бывало. Почти стеклянно-прозрачный, обжигающе холодный и категорически равнодушный. Тварь же уже давно исчезла где-то выше по течению.

— Все живы? — спросил Евгений, не оборачиваясь.

Немного странный и неуместный вопрос, но и ситуация не то, чтобы самая тривиальная.

— Живы, — выдохнул Павел.

— Руку покажи, — Евгений все же обернулся и подошел к Жеке.

На запястье проступали четыре глубоких вмятины от когтей и расплывающийся синяк в форме неправильного овала. Кожа не выглядела поврежденной, но и целой назвать ее было бы изрядным преувеличением.

— Мерзость какая, — выдавил Жека. Голос у него заметно подрагивал. — Что это вообще за хрень такая была?

Все посмотрели на меня. Я и сам не до конца понимал, почему все взгляды скрестились именно на мне, но, видимо, после истории с Патко и гноллами я негласно стал кем-то вроде штатного специалиста по всему аномальному. Звание, о котором я совершенно точно никогда не просил.

— Похоже на троглодита, — сказал я, стараясь звучать как можно увереннее. — Или мерфолка. Может быть, мурлока.

— На кого? — Евгений посмотрел на меня с таким выражением, с каким обычно смотрят на человека, заговорившего на незнакомом языке посреди важного офисного совещания.

— Троглодиты — это подземные существа из фэнтезийных вселенных, — начал объяснять я, понимая, насколько абсурдно это прозвучит. — Живут в пещерах, возле воды, часто имеют жабью или рептильную внешность. Мерфолки — водные обитатели, полулюди-полурыбы, только в менее романтичном варианте, чем русалки. А мурлоки — это из компьютерной игры, такие приземистые амфибии, тоже селятся вдоль рек и ручьев, нападают группами и издают характерные булькающие…

— Арчи! — голос Андрея ударил по ушам так резко, что я осекся на полуслове. — Хватит!

Мой друг стоял в нескольких шагах от меня. Лицо у него покраснело до самых ушей. Причем от злости, а не от жары или испуга. Кулаки были сжаты, и, кажется, он сам не ожидал от себя такой вспышки, потому что на секунду замер, будто прислушиваясь к эху собственного крика.

— Это не твои книжки, — продолжил Андрей, чуть тише, но с не меньшим напором. — Это не игра, в которую ты рубишься на диване по вечерам. Тут только что человеку чуть руку не оторвали, а ты стоишь и объясняешь нам механику из какого-то «Варкрафта»? Ты вообще понимаешь, что можешь ошибаться? Что это может быть чем угодно, и если мы начнем вести себя так, будто знаем правила этого мир… этой планеты, то нас тут просто сожрут? Сожрут, понимаешь⁈ Как блядский бургер!

Повисла тишина, нарушаемая лишь журчанием ручья. Андрей стоял напротив меня, тяжело дыша, и я видел, как злость на его лице постепенно уступала место чему-то другому — может стыду, или, скорее, растерянности смешанной с усталостью.

— Прости, — промычал он после паузы и провел ладонью по лицу. — Прости, Арчи. Я не должен был орать.

— Все нормально, — ответил я, ничуть не лукавля, потому что на его месте я бы, наверное, отреагировал точно так же.

Евгений не вмешивался в нашу перепалку, и только когда мы оба замолчали, заговорил сам.

— Как бы оно ни называлось, оно скрылось вверх по течению, — его голос звучал ровно и деловито, без намека на волнение. — Если этих тварей тут больше одной и если это они разодрали гноллов на поляне, то набирать воду из этого ручья мы не сможем. И еще, как бы мне не хотелось этого говорить, парни, но нужно проверить, что там наверху.

— Зачем? — тихо спросил Павел, помогая Жеке подняться на ноги.

— Затем, что нам нужно знать, с чем мы имеем дело, — твердо ответил Евгений. — Если там гнездо или логово монстров, то мы уходим и ищем другой источник воды. Если это одиночка может обойдется. Попробуем убить его и подождать день или два, чтобы проверить что произойдет после. Но идти обратно вслепую и гадать я не намерен.

«Убьем его» — жуткая фраза от которой, к моему удивлению, никто даже не вздрогнул. Включая меня самого. Будто в каждом из нас, простых городских парней (не считая Евгения) в данный момент внутри проснулось нечто, о чем мы даже не подозревали.

Нечто, некогда, позволившее человеку преодолеть все испытания Ледникового Периода с его чудовищными монстрами.

А может во мне просто говорили сотни часов документалок.

Возражений не последовало, хотя по лицам было очевидно, что каждый из нас, тем не менее, предпочел бы немедленно вернуться в лагерь.

Мы двинулись вдоль берега вверх по течению, стараясь держаться от кромки воды на почтительном расстоянии. Евгений шел первым, и нож он так и не убрал. Жека замыкал процессию, периодически оглядываясь назад и рефлекторно потирая пострадавшее запястье.

Андрей шел рядом со мной. Какое-то время мы молчали, слушая хруст веток под ботинками и плеск воды, шлепавшей по камням. Потом друг покосился на меня с тем выражением, которое я видел у него каждый раз, когда Андрей пребывал в глубокой растерянности.

— Тебе реально не страшно? — спросил он вполголоса, чтобы остальные не слышали.

— Мне страшно, — честно признался я. — И нервы на пределе, просто…

Я замолчал, подбирая слова, потому что то, что я ощущал, сложно было уложить в простую односложную формулировку.

— Это похоже на азарт, — наконец сказал я. — Как перед первым свиданием. Знаешь, когда тебя трясет, ладони потеют, и в животе что-то проворачивается, но при этом ты не собираешься отступать, потому что предвкушение чего-то нового и неизведанного заглушает весь остальной ужас.

Андрей какое-то время смотрел на меня, как на некое новое и непонятное для него явление, а потом покачал головой, пробормотал что-то невнятное себе под нос и отвернулся. Мне показалось, что среди его бормотания промелькнуло «сошел с ума», но я не стал уточнять.

Русло ручья постепенно сужалось и забирало левее, огибая невысокий, заросший папоротником холм. Деревья здесь росли теснее. Их корни змеились по каменистому склону и уходили в воду, образуя что-то вроде естественного частокола. Солнечный свет, и без того скудный под плотным пологом крон, истончился до отдельных бледных пятен, разбросанных на камнях, как забытые кем-то монеты.

Воздух чувствовался ощутимо холоднее и влажнее, и пахло уже не мхом и хвоей, а сырым камнем и чем-то затхлым, напоминавшим запах старого, давно не проветриваемого подвала. С каждым шагом вверх по течению этот удушливый аромат становился гуще и настойчивее, намекая на наше приближение к его источнику.

Евгений поднял руку, и мы остановились. Отставной военный указал куда-то вперед и спустя несколько мгновений я увидел, что именно разглядел Евгений.

В основании холма, за переплетением корней и свисающими космами какого-то бледного, почти белесого мха, зиял провал. Широкий, в полтора человеческих роста, с неровными краями, будто кто-то вырвал из склона кусок породы вместе с дерном. Ручей, тонкой блестящей лентой, вытекал оттуда, из темноты. Он стекал по плоским камням у входа. Те были покрыты чем-то скользким, и поток на их поверхности не журчала, а скользила почти беззвучно, словно даже вода старалась не шуметь в этом месте.

Я ожидал увидеть обычную пещеру. Каменный свод, и, может, натеки на стенах, ну или лужи на полу. Знаете — пещера. Как будто я хоть раз прежде в своей жизни видел пещеры… Но нечто знакомое хотя бы по фотографиям или фильмам. Нечто объяснимое и укладывающееся в привычную картину мира, пусть даже и того мира, в котором мы оказались.

Но то, что открылось взгляду, когда глаза привыкли к полумраку за порогом, не вписывалось ни в одно из привычных мне представлений.

Стены провала выглядели не совсем каменными.

Они блестели, словно покрытые толстым слоем высохшей слизи, темно-бурой, с прожилками чего-то зеленоватого, пульсировавшего в глубине на манер сосудов под кожей. В некоторых местах слизь выглядела какой-то свежей, что ли. От нее тянулись тонкие нити к противоположной стене, провисавшие под собственной тяжестью. Пол внутри казался мягким и вязким, не земляным и не каменным, а чем-то совершенно иным. Органическим, слегка проседавшим под взглядом, будто он дышал в унисон с обитателями этого проклятого места.

Тот самый белесый мох, свисавший над входом, внутри разрастался густыми, свалявшимися прядями, похожими на мокрые волосы, подвешенные к потолку пучками неравной длины. Между ними что-то поблескивало. Я не мог определить, были ли это яйца, коконы или нечто совсем иное, не имевшее названия ни в одном известном мне языке.

И запах.

Боже, что за мерзкий запах.

Затхлость, стоявшая снаружи, внутри превращалась в плотную, почти осязаемую собственной кожей, вонь. Сладковатую, с гнилостным оттенком, от которой рот наполнялся слюной, и вовсе не из-за разгулявшегося внезапно аппетита, а от рвущего глотку рвотного позыва.

Где-то в глубине, за пределами того, что мог различить глаз, раздавалось тихое, ритмичное хлюпанье, словно что-то большое и мокрое размеренно переступало с ноги на ногу. Звук то приближался, то удалялся, и каждый раз, когда мне казалось, что он стал громче, волоски на моих руках вставали дыбом.

Жека отступил на шаг.

Павел сглотнул так громко, что я услышал это за два метра от него самого.

Андрей стоял неподвижно и вглядывался в темноту провала с таким выражением лица, словно пещера вот-вот вгрызется в его грудь.

— Все, — негромко, попутно перекрестившись, но абсолютно твердо произнес Евгений. — Поход окончен. Уходим.

Никто не спорил. Даже, если честно, и думать о споре не смел.

Евгений развернулся, жестом показал направление, и мы двинулись обратно. С каждой секундой лишь набирая скорость, почти срываясь на бег и стараясь не оглядываться на провал за спиной. Когда холм с пещерой скрылся за деревьями, Евгений чуть сбавил темп и обратился ко всем сразу.

— Ручей отпадает, — его голос все еще звучал ровно, но за ширмой хладнокровия чувствовалось напряжение, стянутое в тугой узел напряженных нервов. — Соваться туда я не собираюсь. И вам не советую. Если, конечно, мы все только что не страдали массовой галлюцинацией.

Ответом Евгению стали сдавленные ругательства.

— А пить воду, — продолжил военный. — вытекающую из этой дряни, я не дам никому. Будем искать другой источник, даже если придется идти дальше и… дольше.

— А если других нет? — дрогнувшим голосом спросил Павел.

— Тогда будем собирать дождевую, — отрезал Евгений. — И начнем вечером рыть колодец. Тут мягкие, влажные почвы, так что, скорее всего, особенно много трудов это не займет. Но сюда, в пещеру, мы не полезем ни при каком раскладе. Ни впятером, ни вдесятером, ни со всем нашим лагерем.

Спорить, опять же, никто не стал.

А что до меня, то…

Я лишь еще раз обернулся в сторону, откуда мы пришли. Живая пещера? Серьезно? Или просто так выглядело логово троглодитов? Если, конечно, тварь действительно являлась троглодитом.

Обратный путь через лес дался нам быстрее, чем я ожидал. Может потому, что мы торопились, подгоняемые воспоминанием о слизистых стенах и перепончатых пальцах, а может потому, что лес на обратном пути выглядел совершенно иначе. Во всяком случае — для меня. На сей раз никто из нашей пятерки не разговаривал, и единственными звуками оставались наши шаги, дыхание и редкое пластмассовое рычание пустых бутылок в рюкзаках.

Я заметил перемену не сразу.

Сначала просто подумал, что устал и перестал обращать внимание на окружение. Но чем дальше мы продвигались к лагерю, тем яснее я понимал — лес молчал. Не в обычном смысле, потому как птицы по-прежнему перекликались в кронах, и ветер все так же шуршал в листве, а под ногами едва слышно хрустели сухие ветки. Но то другое, то неуловимое присутствие, ощущавшееся утром на каждом шагу, исчезло без следа. Словно кто-то задул свечу в соседней комнате, и стало не темнее, но ощутимо более пусто.

Тени между деревьями снова вытянулись обыкновенными тенями, отбрасываемыми ветвями под послеполуденным солнцем. Громадные стволы на периферии зрения больше не бродили в полумраке и не подрагивали, оставаясь ровно там, где им и полагалось быть. Никто не наклонял голову в чаще; и шепот, поведший меня к одинокой березе, затих так основательно, словно его никогда не существовало. Я несколько раз прислушивался, замедляя шаг и поворачивая голову, пытаясь уловить хоть отголосок того бормотания, но различал только скрип сосен и собственное сбитое дыхание.

Я посмотрел на предплечье, украдкой отогнув манжет. «Мана» по-прежнему показывала «2(3)». Метка оставалась неподвижной. С виду самая обычная татуировка. Никакого отпугивающего шевеления или пульсации. Ни единого намека на ту сверхъестественную жизнь, что теплилась в чернилах еще несколько часов назад.

Ворота турбазы показались показались минут через сорок спешной прогулки по лесу. Степан заметил нас с соседней крыши и закричал что-то тем, кто стоял внизу. Вскоре заскрипел рычаг, створки поползли в стороны, и мы вошли внутрь.

Выглядела наша компашка, наверное, не очень презентабельно.

Угрюмо молчащие, мокрые от пота, с полупустыми рюкзаками и выражениями лиц, по которым все было понятно без лишних вопросов. Новоявленные строители, побросав свои инструменты, теперь неотрывно смотрели на нас. В их взглядах читалось не любопытство, а липкое, безмолвное облегчение от того, что сами они предпочли топоры и занозы на пальцах.

Степан спустился с крыши и подошел к Евгению. Тот покачал головой.

— Ручей не наш вариант, старик, — сказал он. Его голос звучал так же ровно, как и в лесу, но плечи, стоило воротам закрыться за нашими спинами, едва заметно опустились. — Нужен другой план.

Степан коротко выругался и кивнул:

— Соберемся вечером, обсудим, — вздохнул байкер-терапевт и направился к строителям.

Я услышал, как лязгнула задвижка, фиксируя створки. Забор снова отделял нас от чужого леса. Высокий, прочный, и от того дающий то самое, ложное, но такое необходимое чувство безопасности.

Я обернулся и посмотрел на кроны деревьев в последний раз. Они мерно и спокойно покачивались на ветру. Просто деревья, просто ветер, просто лес.

Но на запястье Жеки по-прежнему синели четыре отметины от чужих когтей, и я почему-то знал, что к завтрашнему утру они не исчезнут…

Два дня спустя

— Смотреть. Мало. Свет, — произнес я следом за Патко, который говорил на своем языке.

Наше общение со стариком-волшебником не то, чтобы сильно шагнуло вперед, но я смог немного разобраться в структуре его языка. Для начала мне стало понятно, что язык Патко не логографический, где один символ мог иметь целое осмысленное понятие, зашифрованное внутри «иероглифа». Скорее он относился к разновидности фонематических, а значит — обладал алфавитом.

Собственно именно местный алфавит, записанный на листке бумаге, и лежал сейчас передо мной на столе. Так что я нарушал главное правило изучение языков — «сперва звук, затем письмо» и пытался охватить обе сферы знания одновременно.

Получалось не ахти.

Но нам с Патко помогали жесты; исчирканные какими-то абстрактными закорючками листы (мы оба не умели рисовать), чем-то напоминавшие раннюю наскальную живопись; а так же понимание необходимости друг в друге. Чтобы не происходило с Патко, выглядевшим внешне, даже несмотря на раненное плечо, вполне сносно — ему даже просто воды попить давалось нелегко. Он часто захлебывался, порой кашлял и неизменно отказывался от помощи.

Патко пытался мне что-то объяснить, а я, с равным усердием, пытался хоть что-то понять.

Старик закачал головой, раскачивая седой гривой волос. Он произнес несколько других слов и, покопавшись в стопке листов, выудил один из них на поверхность.

— Свет, — повторил я. — Нет. Не «свет». Свечение?

Патко, как заведенный, повторял одно единственное слово и показывал на рисунок, изображавший его посох. Если так можно было назвать черточку с двумя квадратиками, которую Патко сумел нарисовать.

Посох ему, разумеется, тут же вернулись и Патко даже сперва обрадовался и буквально заверещал что-то на своем языке, но стоило ему обратить внимания на два кристалла в навершии, как он тут же поник.

— Anhagream! — буквально в отчаянии завыл Патко и показал жестом смысл «маленький».

Мне это слово казалось знакомым, но я лишь пожал плечами. Раньше, когда Патко повторял это слово, он указывал на солнце. И вряд ли ему требовалось именно солнце, так что я предположил, что речь идет про свет.

— Anhagream, — прошептал Патко и прикрыл лицо ладонью.

Несмотря на разность языка, некоторые жесты имели, видимо, между мировое значение.

— Не понимаю, — вздохнул я.

Мы общались всего три дня и, за крайне малый срок, я сумел наладить хоть какое-то общение. Мы могли обмениваться короткими смысловыми фразами и доносить элементарные мысли. А это больше, чем ничего. Но Патко требовалось от меня что-то невероятно специфическое. А мне, в свою очередь, надо было, чтобы он… вернул нас всех обратно на Землю? Ну или, хотя бы, узнать, возможно ли такое в принципе. А мысли о том, что Патко вообще мог не обладать подобными знаниями мы в лагере себе не позволяли.

— Taftua! — внезапно воскликнул Патко и схватил мое предплечье. То самое, на котором опять немного изменилась татуировка.

Ну или вернулась к своему прежнему состоянию, где слово «Мана» вновь имело числовое выражение (3).

— Anhagream! — с необычным для себя азартом и воодушевленностью воскликнул Патко и ткнул пальцем в мою татуировку. — Anhagream! Anhagream!

Я было нахмурился, а затем едва не хлопнул себя по лицу. Точно! Я понял, почему это слово было мне так знакомо. Анагрим.

Именно так волшебные (я надеялся, что дело именно в волшебстве, а не в том, что у меня под кожей какой-нибудь живой паразит) чернила транслитерировали это слово. А затем заменили его на «Мана».

— Мана? — спросил я таким тоном, будто Патко действительно мог понять. — Тебе нужна мана?

Старик пожал плечами и повторил:

— Anhagream.

Затем он показал на солнце, а затем сделал жест «есть». Следом пробежался пальцами по столу и хлопнул себя по бицепсам и скорчил какую-то рожу, видимо обозначавшую «напряжение» или, банально «сила». После чего, сцепив зубы, пересиливая сам себя и привычно отказываясь от помощи, взял приставленный к кровати посох и ткнул пальцем в кристаллы.

— Utial, — произнес он, что, как уже знал, благодаря жестам и рисункам, означало — «мало».

Я постарался унять бешено бьющееся сердце, готовое вот-вот проломить мне ребра. Неужели я понял Патко? Неужели ему, для восстановления, требовалась мана? Неужели…

Я обреченно выдохнул. И где мне ее взять, ману эту? Вряд ли тут можно встретить продавца, который за пару монет выдаст колбочку синеть цвета.

Это же не игра!

Но, стараясь не подавать виду, я показал наш с Патко жест, который означал «я тебя понял». Подняв обе ладони, сжал те замком и слегка потряс.

Патко было засветился от счастья, даже начал смеяться, но так же быстро затух. В его глазах отразилась та же обреченность, что и у меня. Скорее всего старик пришел к аналогичным выводам. Мы выяснили, что именно ему требовалось, но… где достать? И, самое главное, как Патко объяснить мне, что именно делать?

Мы синхронно вздохнули и, точно так же, в унисон улыбнулись друг другу.

Я вооружился карандашом, листком и был готов вернуться к мозговому штурму языкового барьера, как в окно постучались. На улице стояла весьма встревоженная Наталья.

— Арчи, — произнесла она тяжелым тоном. — Жеке стало хуже. Сильно хуже…