Горн пропел второй раз, еще прежде, чем я успел слезть с конька.

И если первый звук можно было списать на что угодно. На ветер, заблудившийся в нашем самодельном (если бывают другие) колодце, на скрип ворот, на собственные уши, которые за последние дни натерпелись такого, что имели право немного привирать. Но вот второй…

— Арчи, что происходит? — Наталья перегнулась через конек. — И почему Патко так улыбается?

— Понятия не имею, — ответил я разом на все. — Беги к Степану, узнай, что видно с вышки. И найди Евгения.

Внизу, у стены сарая, размахивал руками Патко. Как и всегда бледный, только несколько иначе, чем я успел уже привыкнуть. Обычно старик кутался в плащ и щурился с видом человека, у которого болит по меньшей мере все сразу. А сейчас стоял без плаща, в одной рубахе, с таким лицом, что у меня даже не хватало фантазии, чтобы подобрать какое-то сравнение.

— Artuae! — он замахал обеими руками. — Haau os!

Я спустился по стремянке, приложился коленом о бочку и почти сразу пожалел, что не остался наверху. Патко схватил меня за плечи и, втянув в домик, затараторил.

За две недели я уже привык к тому, как он со мной разговаривает. Если вкратце, то как с умалишенным. Ну или как взрослый с двухлетним, используя разве что короткие, отдельные слова или рубленые фразы. Сейчас же он, кажется, решил распахнуть свои шлюзы красноречия, но я все равно ни черта не понимал.

— Artuae! Kenoha! Kenoha kuie ih kenail! — он тряхнул меня так, что лязгнули зубы. — Kenai ola kuae sauraenae maelhiaho, kene ue? Kuamo soa sauraenae-kavisail!

— Патко. Патко, погоди…

Куда там. Он выпустил мои плечи, метнулся к столу, смахнул с него миску, ткнул пальцем в пол, потом за стену, где постепенно темнело иномирное небо, и ничуть не торопился тормозить:

— Ma kenai haaoten ef! Kene ue? Haai ef! Kenai haaoten ef, kuae naeru in iho ola… tiesa aevraerato uo aen! Kene ue? Tiesa soa aevraerato aen!

Я вылавливал из потока редкие знакомые слова. Naer — приходить. Tiesa — вода. Ef — назад. Остальное звучало длинным, певучим и совершенно непонятным мне набором звуков.

Я ведь действительно несколько лет старательно учился на переводчика. Нас всегда учили, что достаточно провести от трех месяцев до полугода в среде носителей, чтобы начать понимать бытовой язык. Увы, у меня даже месяца не набралось. У меня было две недели, десяток исчирканных листов и старик, который отчаянно пытался что-то до меня донести.

Горн запел снова. Во дворе кто-то заорал, хлопнула дверь клуба.

— In kena! — рявкнул я и для верности постучал себя по лбу. — Не понимаю! In kena! Graeli! Гноллы! Там!

Кажется, это подействовало.

Патко замер на середине слова. Постоял пару секунд, глядя на меня, и что-то в его лице погасло.

— Ae, — сказал он тихо. — Ae, Artuae.

А потом взял с полки бутылку с колодезной водой.

Я решил, что старик просто счел, что сейчас самое подходящее время, чтобы попить. Не угадал. Патко вытащил из-под лавки жестяной тазик, в котором Маргарита Петровна обычно отмачивала его бинты, поставил тот на середину пола и вылил туда всю бутылку. Он опустился на колени, порылся в кармане и достал два шарика для настольного тенниса.

Их он утащил накануне из клуба, где на подоконнике с приезда пылилась коробка от ракеток. После чего весь вечер катал по циновке, щелкая ногтем и слушая звук с видом человека, которому выдали мегаотвертку «Доктора Кто».

Патко положил шарики на ладонь и показал на меня.

— Kenai.

Что означало безликое множество — «Вы».

Потом кивнул на окно. За мутным стеклом по двору метались люди с фонарями, кто-то тащил ведро, у ворот уже стоял Степан и махал руками. Сорок человек, разбуженных горном посреди ночи.

— Kenai, — повторил старик и снова показал шарики.

Он опустил их в тазик и придавил пальцами ко дну. Подержал немного и убрал руку.

Оба шарика тут же выскочили на поверхность.

Сперва я подумал, что Патко немного неверно меня истолковал. Так что он проделал простейшую манипуляцию во второй раз. Потом третий, попутно с надеждой вглядываясь мне в глаза.

Банальный закон Архимеда… помноженный на непонятную мне магию.

Меня пробила мелкая дрожь.

— Ты понял, как нам вернуться обратно? — я сглотнул и добавил из своего нищего арсенала: — Šefu. Naeri. Taekai.

Дом. Возвращение. Мы.

Патко кивнул.

А потом схватил карандаш и лист. Бумаги после всех занятий оставалось не так много, так что рисовал он поверх наших кривых человечков. Круг. Рядом еще круг, с обкусанным боком. Половинка, тонкий серп и снова полный круг, пока не изобразил, от края до края листа, весь лунный цикл. Затем ткнул в центр так, что хрустнул грифель, поднял палец к потолку, потом к окну с темнеющим небом, и произнес:

— Nua noerae.

Сегодня. Этой ночью.

Я поднял голову. Там, где-то в вышине, застыла полоса неба, а в ней висело что-то белое и раздутое, наполовину съеденное облаком.

В тот момент я сомневался, что правильно понял его логику и что в ту ночь нас всех должно было вышвырнуть обратно в нашу привычную реальность.

Просто потому, что мы для этого мира так же чужды, как пластиковый шарик для воды.

И тут мне на глаза попался краешек татуировки.

— Ma? — я ткнул себя пальцем в грудь и кивнул на тазик. — Я?

Улыбка Патко сошла на нет.

Старик подобрал с воды один шарик, взял мою левую руку и разогнул мне пальцы. Вложил шарик в ладонь. Накрыл чуть дрожащие пальцы своей, сухой и жесткой, как деревяшка, ладонью, и опустил обе наши руки в тазик.

Патко снова затараторил:

— Hioka kavis kasuo kat, ka ih oa sauraenael, Artuae. Tiesa in aevraerato kat aen. Kualas kenai naerohen — in kena.

— In kena, — эхом ответил я. — Не понимаю.

Старик закатил глаза и чуть было не зарычал:

— Kavis. — постучал он по моему предплечью с татуировкой. — Ka. — ткнул мне в грудь. — Ola. — и затем махнул ладонью в сторону пола.

Метка. Ты. Здесь.

Всего три слова. И одновременно целый ворох мыслей. Я, наверное, должен был в первую очередь испугаться, но почему-то мне кажется, что тогда я испытал несколько иную эмоцию.

— Ты можешь ее забрать? — я показал на метку, затем сделал жест «снять», который мы уже несколько раз использовали при обсуждении других тем.

Патко некоторое время помолчал. Потом провел ребром ладони по своему предплечью, снял с него что-то невидимое, показал мне пустую горсть и сказал раздельно:

— Aeoka ka volane. Ma aevraerota kavis.

Vol — хотеть. Aevraer — уносить.

Скорее всего, если перевести несколько фривольно, то он сказал нечто вроде: «Если ты хочешь — я заберу».

Я выдернул руку из его ладони и отшатнулся в сторону. Сам тогда не понимая почему.

— Патко, я…

Горн запел в третий раз.

Куда ближе и намного отчетливее.

Патко повернулся к окну и устало помассировал лицо.

— Graeli, — произнес он. И дальше зло, но без особой тревоги процедил: — Graeli muel, ma sini intuerae, aukaenae il nelae. Kuamo oenai. Ma oenai in oltaigron. Kaerver kornaegaenoho dagrodae-hentut, taemaen tontiu Graeli. Ma kenai nihvaerohon esi haai.

— In kena, — я уже почти орал на него, хоть и понимал, что это неправильно. — Нарисуй!

Он выдохнул, глянул на меня исподлобья и снова взял карандаш.

На чистом углу листа появились двое: длинный человечек в полный рост и рядом маленький, ему по пояс. Патко ткнул в маленького, сказал «Graeli» и отмахнулся: «in vaeraeo».

Не опасно.

Потом принялся лихорадочно, схематично дорисовывать напарников маленькому человечку. Один, три, восемь, дюжина, — рисовал до тех пор, пока карандаш не начал рвать бумагу, затем подчеркнул толпу двумя чертами и припечатал:

— Vaeraeo.

Много — опасно.

— Блеск, — простонал я.

Патко полез под лавку и вытащил сумку. Кожаную, с потемневшей пряжкой и прожженным пятном на боку. Я сразу узнал ее, хотя и не видел недели две. Просто потому, что я сам же снял ее с мертвого всадника у догорающего дракона.

Он вытянул из нее сложенный вчетверо лист и развернул передо мной.

Письменность у местных оказалась до неприличия красивая. Я, разумеется, спасибо медиа, ждал рун или чего-нибудь угловатого, а увидел вязь. Текучую и наклонную, с длинными хвостами, но при этом каждый значок стоял отдельным плотным блоком. Будто арабскую каллиграфию скрестили с китайскими иероглифами, после чего пропустили через века языковой эволюции.

Патко повел пальцем по строчке и принялся вслух читать, попутно тыкая в слова:

— Ola, vraenil kornaegaeni il obia kaervers dagrodae-hentun tontiu Graeli. Sini šeflokae sueorenohon, sini haaohon olas taeneril…

Из всего этого я смог выловить лишь три образа. Daegru — дракон, Graeli — гноллы и жест, отработанный нами еще в случае с Жекой и ядом, — ладонь вниз. Это означало закончить. Ну или, в зависимости от контекста, решить вопрос.

Затем для наглядности Патко помахал руками, словно крыльями, после чего изобразил, как садится на стул и снова помахал руками.

Я смотрел на его пантомиму и мысленно собирался отвесить самому себе подзатыльник.

Значит, вот оно как. Значит, драконий всадник оказался здесь исключительно потому, что его, одного, отправили, возможно, даже за деньги, чтобы избавить лес от стаи гноллов. Что, опять же, является моей вольной интерпретацией, потому как это я называю Graeli гноллами, а чем они там являются на самом деле, знает только… Патко.

По итогу бедолага сел на дракона и полетел работать. Может, даже бутербродов с собой взял. А потом на другом конце мироздания произошла какая-то дичь, и два совершенно посторонних сюжета столкнулись над бензоколонкой в трех километрах от нашей турбазы.

Мы с самого начала даже не были участниками. Скорее внезапно вылетевшей на перекресток, нарушающей все правила, машиной с полупьяным водителем.

— Патко, но тогда…

Я не договорил. Патко схватился за раненое плечо и качнулся в сторону. Я подхватил его под локоть, довел до кровати, и он с трудом на нее опустился.

— Graelu kavu vaeraeo, — выговорил он, тыча пальцем на север. — Sini in vaeraeo, ma muel. Souuen hioka laona kuoltae naerato aen.

Kavu — что-то вроде, как я себе объяснял, маг (на деле нечто однокоренное с «метка»). Sou — держать. Laona — луна, что, по совпадению, немного созвучно родному языку.

Патко, возможно, хотел сказать, что опасен только шаман. Остальные — нет, но их много. Так что нам надо было продержаться, пока не взойдет полная луна.

— Продержаться до луны, — повторил я. — Ладно. Это определенно обнадеживает.

Снаружи по двери заколотили кулаком.

— Арчи! — на две октавы выше обычного, прокричала Наталья. — Идем!

Я обернулся уже в дверях. Старик, ссутулившись, сидел на краю кровати и выглядел едва ли лучше, чем когда я увидел его в первый раз. Что бы с ним ни происходило из-за осушения запаса маны, я был готов благодарить кого угодно, что по какой-то причине меня подобная участь миновала.

— Патко. Никуда не уходи.

Он, разумеется, не понял ни слов, ни банальной шутки.

Двор встретил меня суетой, руганью и таким количеством народа, какого я не видел со дня общего собрания. Кто-то тащил ребенка на руках, у ворот Евгений орал на дозорного. Плакат «День 15 — мы живы!» сшибли с гвоздя, и теперь он валялся в грязи надписью вниз.

Поэтично.

У клуба, стоя на ящике из-под тушенки, Степан пытался перекричать сразу тридцать человек. Кто-то требовал бежать в лес, другие просили раздать ножи, одинокая мать прижимала к себе всех троих детей разом.

— Да послушайте же вы меня…

— Надо что-то делать!

— Почему мы ничего не делаем⁈

— А что делать⁈

Понимая, что все это ни к чему хорошему не приведет, я, стиснув зубы, влез на ящик, чуть не своротив с него Степана, и заорал:

— Старик разобрался! — на меня уставились десятки глаз. — Этой ночью нас выкинет обратно, слышите⁈ Сегодня ночью, когда полная луна взойдет в зенит! Всех отправит обратно! Надо только дождаться!

Секунды три было очень тихо.

— Домой? — спросил женский голос из темноты.

— Домой, — кивнул я.

И двор снова взорвался. Но немного не так, как я предполагал. В целом вообще все планы, в том виде, в котором они задуманы, сбываются только у тех, кто врет о том, что они сбываются, или в заранее написанных сценариях, причем не самых интересных историй.

Орали все и сразу. Что старик врет. Что я просто пытаюсь их успокоить. Что я вообще молодой дурак и наверняка все перепутал. Точку, внезапно, поставила не кто иная, как… Марфа:

— Слушайте! — рявкнула она и народ снова притих. — Если старик прав, а ни во что другое, если честно, я верить не хочу, то нам надо приложить максимум усилий, чтобы выжить. Здесь, за забором, учитывая все приготовления, мы имеем больше всего шансов не повторить участь… — она запнулась и проглотила недосказанное слово. — … тех, кому повезло меньше. А если старик неправ, то нам все равно надо выжить и все равно это лучше всего делать здесь. Кто-нибудь видит разницу в задачах? Я — нет. И если кто-то нам в этом и поможет, так это Евгений.

Может, на толпу так подействовали слова Марфы, а может, просто людям не хватало нескольких лишних секунд, чтобы до конца осмыслить происходящее, а наш горный инженер им их подарила.

Дальше слово взял Евгений:

— Женщин и всех младше шестнадцати — в клуб, — зычно, тоном, не терпящим пререканий, командовал наш отставной военный. — Детей — в подвал под ним. Мужики! Я знаю, что вы ссыте, но если не перестанете, мы тут все ляжем. Так что шуруйте на настилы, со всем, что мы успели настрогать. Ворота надо запереть на второй брус и подпереть генераторами. На вышки поднимаем все, что можно туда притащить. Кирпич, булыжники, шифер, все, что подвернется под руку и все, что вы сможете скинуть на бошки этим тварям!

Евгений выдержал короткую паузу и продолжил:

— Исходим из того, что оружие у них может быть отравленным, поэтому любая царапина, хоть комариный укус, сразу к Маргарите Петровне, которая вместе с женщинами обустроит лазарет в клубе! А кто будет геройствовать и молчать, того я сам добью, чтобы не мучился.

Пятеро человек, может, чуть больше, засмеялись. Вышло у них так себе.

— И последнее, — он похлопал по бедру, где висела ракетница. — Заряда у нас только два. Так что никто, кроме меня, Андрея или Арчи, ее не трогает. До рассвета часа четыре… Чего встали⁈ Разошлись! Работаем, работаем!

Меня он поймал за локоть уже на ходу.

— Штейн. Ты на стене. Твоя работа — уши. Постарайся их заметить как можно раньше, а как заметишь — ори так, будто… ну ты понял. Марфа! На пару слов!

К моему удивлению, я действительно понял.

Следующие четыре часа слились в одну сплошную полосу. Мы таскали с мощеных тропинок кирпичи и булыжники, у которых обнаружился отвратительный талант выскальзывать из мокрых рук. Генераторы на платформах с колесиками нашли свое место у ворот только с третьей попытки, попутно придавив кому-то ногу. Марфа с двумя мужиками волокла к рву канистры из хозблока и щедро поливала по всей длине.

Никто уже больше, разумеется, не пытался отправить ее в клуб к остальным женщинам.

Небо на востоке начало сереть.

Туман окутал низину ровным белым слоем. Из него едва-едва торчали верхушки кустов, а роса блестела на кольях так, что ров даже выглядел в какой-то степени нарядно. Я стоял на настиле между Андреем и парнем, чьего имени так и не выучил, и держал копье. Кухонный нож, примотанный проволокой к черенку от лопаты. Оружие просвещенного человека двадцать первого века.

Я нащупал в кармане наушник и пожалел, что не могу включить на заднем фоне собственную музыку, после чего закрыл глаза и потянулся к колодцу.

Собственному, а не тому, которым мы спасались последние дни.

Метка, сонно и неохотно, шевельнулась под рукавом.

Мана: 6(7)

Мир уже почти привычно раздался вширь.

В клубе плакал ребенок, и на него шикали суетившиеся дамы, принесшие в помещение бинты, жгуты и кровоостанавливающие губки. Весь наш нехитрый арсенал на случай непредвиденных травм.

С крыши сарая капало. Где-то километрах в двух орала какая-то птица, и я успел подумать, что это весьма удивительно так издалека услышать ее голос, а потом внутри всего этого соцветия волшебных звуков я услышал нечто, от чего свело пальцы на древке.

Лес шагал в нашу сторону.

Не деревья, конечно. Просто по мшистому настилу двигалось столько лап сразу, что подлесок трещал одной непрерывной какофонией, а ветер тащил на нас запах, который я узнал бы теперь из тысячи. Мокрая псина, медь и что-то сладковатое.

— Идут! — заорал я. — С севера, широким… как его там… фронтом! Скоро будут здесь!

— Сколько? — снизу задрал голову Евгений.

— Не знаю! Много! Как будто весь лес ожил!

И я оборвал «Шепот», потому как все еще сомневался в том, что шаман не может меня почуять.

Вскоре они разом вышли из тумана.

Я готовился увидеть несколько десятков, но, срань, как же я ошибался. Из леса вываливалось все их проклятое племя. То, что от него осталось после геологического ликбеза от Марфы.

Они шли неровной растянутой массой. Туман доходил им до пояса, так что создавалось впечатление, что по низине плыли одни лишь собачьи головы и плечи. В их лапах были зажаты тесаки, дубины и костяные копья. Кто-то пер с собой щиты из сплетенных веревками палок. Впереди шли самые здоровые, широкогрудые, с проседью на загривках, но все равно не выше метра шестидесяти; за ними мелочь помоложе; по флангам мотались какие-то шелудивые и тявкающие почти щенки, которые то и дело опускались на все четыре лапы. Оружия у таких не имелось.

Я начал считать пятерками и бросил на восьмом десятке, потому как задние ряды все еще выходили из-под деревьев.

Рядом кто-то очень тихо пропищал «мамочки». Возможно, даже это был я, но меня никто не заставит признаться.

Евгений поднялся на настил:

— Блядь… Копья не кидать, слышите⁈ Только камни! Если без копья останетесь, вы труп! Кто кин…

Договорить про «кто кинет» он так и не успел.

Волна добралась до рва и, не сбавляя шага, посыпалась в него. Будто лемминги! Мы даже опешили немного.

Первые ряды, если так можно выразиться про их шерстяную ораву, с визгом, от которого заложило уши, повалились грудью на колья. Не с воем, не с рычанием — именно с визгом, тонким и отдаленно похожим на собачий. От их предсмертных воплей по позвоночнику продрало холодом даже сквозь адреналин. Вторые полезли по первым, цепляясь за шерсть, за древки торчащих кольев, за все, что попадало им под лапы. Они срывались, падали вниз и тут же находили свой финал в виде очередной заостренной палки. Третьи шли по вторым, уже почти не глядя вниз, где тела и кровь смешивались в тошнотворном вареве.

— Идиот! — рявкнул Евгений на моего соседа, бездарно расставшегося с копьем.

Срань, он умудрился промахнуться! Промахнуться, метая копье в кишащую толпу тварей.

— Я не могу… не могу… — заплакал парень и едва было не кувырнулся вниз, но его уже самого спихнули назад, во внутренний двор лагеря. Как он там приземлился — сломал ли себе что-то или нет, никого не… волновало.

Всех заботил весьма очевидный, пугающий факт. Ров мы копали неделю, а продержался он минут шесть.

— Камни! — рявкнул снизу Степан. — Кидай!

И мы начали кидать.

Кирпичи с каким-то трудноописуемым звуком исчезали внизу, здороваясь со спинами, плечами и, когда повезет, с головами низкорослых тварей. Я швырял, подхватывал из ведра, швырял снова. Ладони быстро перестали чувствовать шершавые грани, а потом лопнула кожа, но я даже не почувствовал. Только заметил, что кидать стало сложнее, потому что снаряды все норовили выскользнуть из хватки.

Рядом сипел Андрей, у которого от первого броска разошлась недавняя ссадина. Подавальщики внизу метались от кучи к настилу, парень слева, вернувшись на стену (сам, его никто не звал), плакал и кидал одновременно, не переставая делать ни того, ни другого. Снизу в доски заколотили — сначала в одном месте, потом в трех сразу. Забор заходил ходуном, из щелей полетела труха.

Один гнолл добрался до верха. Просто вдруг над кромкой возникла серая лапа, потом морда с прижатыми ушами и желтыми, без белков, глазами, и все это уродство оказалось от меня едва ли в метре. Я ткнул копьем и промазал, нож чиркнул по доске. Андрей ударил следом. Ему повезло больше, и продырявленная морда исчезла на спинах сородичей. На острие осталась темная кровь.

— Спасибо.

— Сочтемся.

А потом справа мелькнуло, и еще одно из наших копий, крутясь, ушло вниз.

— Дегенерат! — Евгений влетел на тот участок и заорал в лицо швырнувшему. — Кто еще копье швырнет — сам следом полетит!

— Изви…

— Извиняться дома будешь!

Дома. Он сказал это на автомате, без всякой задней мысли, но по настилу словно ток прошел. Кто-то выдохнул «достоять до луны», кто-то подхватил, и через полминуты половина стены уже едва ли не использовала это вместо дурацкого, нелепого боевого клича.

— До луны!

— До луны!

Внизу гноллы уже валялись во рву в три слоя. Вот на что способны лопаты и семь дней труда в три смены… Нижние не шевелились. Средние шевелились так, что лучше бы не шевелились вовсе. По верхним, как по гати, наступали свежие, и до края досок им оставалось как раз те самые полтора метра их роста.

— Марфа! — рявкнул Евгений. — Херачь!

Наш инженер стояла на угловой вышке с горящей тряпкой на копье и до безобразия спокойным лицом. Будто бы она каждый день своей жизни оказывалась в подобном пиз… гноллорезе. Девушка выждала еще мгновение и проткнула копьем пластиковую канистру. Горючее потекло на палку, коснулось тряпки и, вспыхнув, огненным облачком вместе с палкой полетело вниз.

Полыхнуло от края до края.

Пламя жадно схватилось за шерсть, за намокшие от крови, почти невидимые под чужой плотью, колья, обняло трупы, надкусило вопящих наступавших тварей; разом охватило все пространство вокруг лагеря.

Ров превратился в трещащее, визжащее, орущее оранжевое кольцо, из которого рвался жирный черный дым.

Кому-то с края повезло живыми, вонючими факелами начать кататься по земле, сбивая огонь. Другим же… их сородичи, которые не видели, что творилось впереди или просто не успели отступить, продолжая напирать сзади, налетели на своих, смяли, и на несколько секунд перед забором творилось какое-то огненное безумие.

Твари визжали, кричали и бежали прочь от пылающего рва. Огонь ласкал шифер, притороченный к забору, но вряд ли тот долго выдержит. Рано или поздно расколется, и тогда загорится и наш самопальный частокол… Дурацкий каламбур, знаю.

— Да! — заорали откуда-то со стороны. — Горите, мрази! Горите!

— Это вам за Леху!

— За Леху!

Я стоял, держась за кол, и чувствовал совершенно неуместный, стыдный… восторг. Мы выигрывали. Сорок туристов с кухонными ножами на палках выигрывали у хрен его знает скольких десятков тварей. И вовсе не потому, что кто-то оказался каким-то сказочно-мифическим героем, а потому, что в наших рядах оказался один отставной военный и девушка-инженер.

В тот момент мне даже показалось, что мы уже победили.

Зря.

— Арчи, — протянул Андрей странным голосом. — Посмотри туда.

— Куда?

— Блядь. Туда!

Я проследил за направлением его ладони и повторил ругательство. У кромки леса стоял шаман.

Он не торопился покидать свое укрытие в тумане и показался только тогда, когда стало понятно, что псины не собираются в ближайшее время снова штурмовать нашу «крепость». Он хромал заметнее прежнего. Половину морды стянуло омерзительной коркой, шерсть на боку выгорела рваными клочьями, а на посох он опирался как костыль.

А еще он смотрел на меня.

Не на забор, и не на огонь. Через оставшихся сородичей, сквозь дым, через хрен его знает сколько метров он нашел меня на настиле среди двадцати лиц и смотрел мне прямо в глаза. Я и забыл, до чего это мерзкое чувство.

Шаман поднял посох и с силой вбил его в землю.

Над навершием заклубились золотые огоньки — те самые, которые я видел уже несколько раз прежде. Целый рой золотистых мух взвился вокруг его посоха. Земля под костяной палкой потемнела, тени сгустились в лужу, а мгновением позже та набухла мыльным пузырем.

— Мне это не нравится… — прохрипел Андрей.

Перед тем, как пузырь лопнул, мне снова показалось, что огоньки, танцующие вокруг навершия посоха, сложились в какие-то символы, но мне уже было не до того. Из-под лап шамана повалил непроглядный черный дым. Он стелился по земле плотной маслянистой волной шириной аккурат с наши ворота. Склизкая волна перекинулась через ров. Огонь, которому мы только что так радовались, гас под ним, словно спичка под подошвой.

Мгновение за мгновением, метр за метром, оранжевая траншея чернела и умирала, а в разом наступившей темноте стало слышно, как эта штука шуршит по земле. Сухо. Как змея.

Змея, готовившаяся к броску.

— Вниз! — заорал Евгений. — Все вниз!

Никто не успел бы. Пока он договаривал, волна уже сгустилась в силуэт чего-то продолговато-цилиндрического и наметилась аккурат в ворота. В моем распоряжении все еще оставалось шесть капель маны и одно «Слово», которое способно сдувать стрелы. Без всякого лишнего эмпирического опыта было понятно, что против колдовства шамана оно примерно как зонтик против самосвала.

И тут во дворе оказался Патко.

В одной рубахе и тряпичных штанах, он шел босиком от сторожки. Все были настолько заняты созерцанием чудовищной черной волны и ворот, что никто его не остановил. Один только я не мог отвести от него взгляда. Старик дошел до середины двора. Встал и полез в сумку драконьего всадника, висевшую на плече, откуда вытащил что-то мелкое — мутно-синий кристалл размером с пальчиковую батарейку.

Старик сжал его в кулаке.

— Naskux nelaeoren Boršahes! — то как он это произнес, не оставляло сомнений в том, что маг произносил вовсе не заклинание, а… ругательство.

У Патко из ноздрей брызнула кровь. Двумя темными в рассветном свете струйками залила бороду и рубаху. Он поднял посох и оба мутных кристалла в навершии вспыхнули таким ярким синим светом, что во дворе на секунду стало холодно. Воздух над воротами загустел, подернулся рябью, как над раскаленным асфальтом, и из пустоты повалил снег.

Горящий снег.

Я знаю, как это звучит. Но с неба над нашей стеной падали крупные хлопья белого снега, и каждое горело изнутри белым огнем. Они на мгновение застыли в воздухе костровым пеплом, а затем с ревом штормового ветра обрушились на черное марево. Черная волна, только что сформировавшая облик тарана, вдруг развернулась широким полотном, закрывая уцелевших гноллов от пылающего снега. Хлопья валили все гуще и гуще, пока не превратились в единое марево холода и жара.

Двор наполнился запахом юной грозы.

Черное марево постепенно съеживалось, рвалось в лоскуты, языки тьмы таяли, и через десяток секунд от волны осталась только мокрая полоса выжженной земли.

Выжженной и… потухшей земли!

Ворота уцелели.

Шаман у леса зашатался, вцепившись в посох двумя лапами, и мотал башкой, будто оглушенный. Рой огоньков, в котором я вновь увидел символы, над его навершием рассыпался.

А Патко, не выставив рук, упал лицом вперед.

— Степан! Старик!

К нему уже из клуба бежали наши отважные женщины. Вот только от леса, через дотлевающий ров, уже снова перли гноллы. И даже с учетом того, что мы знатно проредили их число, но… но я снова увидел перед собой безучастные лица похоронных агентов.

Если бы их было поменьше. Хотя бы на десяток. И если бы здесь не было шамана, то мы бы устояли. Точно устояли бы!

Я посмотрел на Патко, которого волокли к клубу. На шамана, который уже приходил в себя.

— Не надо, — прошептал Андрей.

— Дурной пример Лехи, оказывается, очень заразителен.

— Арчи!

— У меня есть план!

Про себя я думал совсем другое. Что бабушку и деда я уже похоронил, но вот… Но вот брата с сестрой точно хоронить не собираюсь. Пусть они мне, по бумагам, и не родственники никакие!

Я схватил висевший на крюке между мной и Андреем пояс с ракетницей и сиганул через забор.

— ШТЕЙН! — завопил Евгений, но уже было поздно.

Я приземлился на спину чему-то теплому, шевелящемуся, и сочно подо мной хрустнуло.

Дальше я побежал по чужим спинам, молясь кому угодно, чтобы не поскользнуться. Соскочив туда, где, как мне казалось, настил из мертвых, обугленных тел выглядел надежнее всего, я тут же раскаялся в плохом расчете. Снизу за щиколотку схватились чьи-то пальцы, и я только каким-то чудом выдернул из хватки не только лодыжку, но и кроссовок. Честно говоря, отвратительнее я в жизни ничего не делал, включая тот случай, когда оказался под окном чужой вечеринки, а чужая блюющая башка высунулась прямо над моей собственной.

Кое-как, благодаря чуду, магии или провидению, я соскочил с трупов на твердую землю и повернулся к шаману и тварям:

— Эй, вы, фэнтезийные ублюдки! Я ваших матерей… с руки кормил!

Они, разумеется, не поняли ни слова. Но, может, до них дошел общий смысл послания, потому как вытянутые морды разом повернулись в мою сторону, а у леса очень медленно выпрямился шаман.

Он гавкнул что-то короткое.

От толпы отделился десяток ублюдков, включая их магического предводителя. Остальные развернулись обратно к воротам.

Я побежал к ручью и всю дорогу молился, чтобы все те годы, потраченные на книжки, сериалы и игры, оказались чем-то большим, чем просто ощущение, будто я тут что-то понимаю.

Потому что у меня действительно был план. Возможно даже надежнее швейцарских часов.