Золотая лапа ухнула вниз.

Я не помню, как оказался на ногах. Помню только, что швы на бедре взорвались злой вспышкой, что палка осталась лежать где-то в мхе, а моя рука уже сама тянулась вперед. Совсем как в тот раз… Где-то в груди шевельнулось знакомое ощущение; то самое, которое невозможно произнести обычными словами.

У меня на дне колодца оставалась ровно одна капля, и я собирался истратить ее на нечто, чего сам не понимал.

Но я не успел.

Слева, со склона, коротко хлопнуло и через лощину протянулась шипящая красная нить. Заряд ракетницы впился точнехонько в рой золотых огоньков над посохом. Прямо туда, где воздух уже сгустился в когтистую тень.

Мир на мгновение мигнул слепящей белизной.

Вспышка получилась такой, что у меня в глазах на какое-то время отпечатался белый посох и черный силуэт. Золотая лапа лопнула над самыми головами наших ребят. Не ударила, а именно лопнула, рассыпавшись дождем гаснущих искр, будто кто-то выдернул шнур из гирлянды. Шамана отшвырнуло назад, в пыль и грохот все еще оседающего склона. В следующий миг серая мгла сомкнулась над ним мутной пеленой грязной, дождевой лужи.

— Бегите! — я орал это уже второй раз, но теперь хотя бы по делу.

Внизу Евгений рванул Коляна за шиворот. Тот бежал, прижимая к себе Лизу, и несся так, будто вообще забыл, как правильно переставлять ноги, но зато весьма быстро. Лиза бледной тряпичной куклой болталась у него на руках, и я поймал себя на дурацкой мысли, что впервые вижу, как человек несет другого человека через поле боя.

В кино это выглядело значительно бодрее.

— Арчи, вниз! — Алексей дернул меня за рукав. Лицо у него было цвета несвежей простыни, но он хотя бы снова разговаривал. — Вниз, к ручью! Слышишь⁈ К ручью!

Мы, цепляясь за корни, скатились с гребня. Где-то справа уже трещали кусты. Марфа с Андреем неслись наперерез, а Андрей на бегу что-то орал, кажется, мое имя, а может, просто орал. Я его, в целом, категорически понимал. После такого дня оставалось либо орать, либо начинать коллекционировать успокоительное.

Встретились мы у самой кромки леса, где лощина выплевывала наш ручей на юг. Позади, за завесой пыли, визжала скотина, лаяли десятки гнолльских глоток, и рушилось что-то тяжелое. Видимо, сель Марфы все еще доедала дальний край поселения. За нами пока не отправили погоню, и я старался не гадать, надолго ли.

— Живы? — Евгений смерил взглядом Лизу с головы до пят и обернулся к нам. — Все живы?

— Определи «живы», — выдавила Марфа. Ракетница ходила в ее руке ходуном, из ствола тянулся сизый дымок. — Если «живы» это «еще дышим», то вполне.

— Сойдет.

Лиза висела на руках у Коляна и мелко, безостановочно дрожала. В сумерках ее кожа казалась серой, как у утопленницы, и только ссадины проступали темными пятнами. Она не плакала. Только смотрела сквозь всех нас куда-то в одну точку, и от этого взгляда мне хотелось оказаться подальше. Не от нее, а от того, что она там видела.

— Держи, — Алексей стащил с себя куртку и неловко, в два приема, укутал ее поверх рук Коляна. Сам остался в одной только рубахе, серой от пыли. — Аккуратней… ага… Так лучше.

Лиза не отреагировала. Колян кивнул за них двоих.

— Уходим по воде, — Евгений уже разворачивал нас взглядом, как регулировщик. — Порядок прежний. Штейн, что со слухом?

Я честно прислушался. Не к лесу, а к самому себе. На самом дне моего колодца все так же плескалась одна-единственная капля. Если я потрачу ее сейчас, то до самого лагеря буду глухим, как валенок, а если не потрачу…

— На донышке, — ответил я и попытался пошутить. — Могу один раз крикнуть «мама».

— Крикнешь по дороге. Пошли.

И мы пошли. Точнее, побежали. Тем спотыкающимся полубегом, доступным семи измотанным людям, если считать Лизу. Ручей облизнул нас ледяной водой по щиколотку, камни ерзали под подошвами, и каждый шаг отдавался в моем бедре коротким и далеко не веселым разрядом. Я держался за Алексеем и думал, что вот сейчас, еще метров триста, поворот, за ним ельник, а там уже темнота, и четыре часа до дома.

Ерунда, короткое приключение. Туда и обратно.

Зря я так думал.

Мы почти добрались до поворота, когда лес слева от ручья кончился. Не в смысле пейзажа, а в плане тишины.

Они разом высыпали из-за деревьев. Семь или восемь серых силуэтов вытянулись дугой между нами и спасительным югом, отрезая ручей. В сумерках блеснули наконечники. Я успел разглядеть плоские, будто расплющенные луки, куда короче наших самодельных копий, а у двоих какие-то длинные трубки, поднятые к мордам.

Они нас обогнули: пока племя металось у осыпи, эти обошли лощину лесом и вышли навстречу. Андрей был прав — никакие это не звери.

— Стоять, — выдохнул Евгений, и мы буквально вросли в воду.

Первый дротик я даже не увидел, только услышал. Короткий протяжный свист, и тонкая игла с оперением из чего-то белесого чиркнула по камню в шаге от Коляна. Вторая с сочным деревянным стуком вошла в ствол ольхи за моей спиной. Ее перьевой хвостик коротко дрогнул.

— За камни! За камни, живо!

Мы как горошины посыпались за валуны. Колян упал на колени, закрывая собой Лизу; Марфа втиснулась рядом со мной, и я почувствовал, как у нее колотится сердце — прямо через два слоя одежды, честное слово. Затем свистнуло еще, и еще, и где-то тонко, стеклянно пропищала тетива.

— Осталось только два заряда, — Марфа подняла ракетницу и посмотрела на меня так, будто я мог что-то с этим сделать. — Два, Штейн! А их восемь!

Позади, в лощине, собачий лай стягивался в общий хор. Впереди серые тени перебегали от ствола к стволу, сжимая дугу.

Мы застряли.

А дальше все произошло как-то слишком быстро. Настолько, что я до сих пор пытаюсь вспоминать те секунды, и все равно каждый раз что-то теряю.

Алексей поднялся.

Не вскочил в панике, как тогда, на гребне. Он медленно, всем своим немаленьким ростом, выпрямился и вытянул из завала у воды корягу. Громадный полусгнивший обломок ствола в руку толщиной и метра два длиной, с растопыренными обломанными корнями на конце. Такой штукой хорошо подпирать сарай или, на худой конец, останавливать бронепоезд.

— Леха! — заорал Евгений. — Куда!

— Скажешь ей, — негромко прошептал Алексей куда-то между нами. Голос у него был какой-то… не такой, как обычно. — Скажешь ей, ладно?

И побежал. Прямо на восьмерку гноллов.

Не обращая внимания на плоские луки, игнорируя поднятые трубки, просто побежал прямо на восемь серых теней. Как-то даже забавно шлепал по воде, поднимая фонтаны брызг. С корягой наперевес, он орал что-то совсем без слов. Просто кричал.

— Леха!!!

Первый дротик впился ему в плечо. Второй — в грудь, третий куда-то в бок, затем снова пропищала тетива, и стрела выросла у него из бедра. А он все бежал. Он собирал вражеские снаряды на себя, как магнит иголки; через пару мгновений уже весь ощетинился белесым оперением, но добежал.

Коряга описала широкую дугу. Ближнего гнолла снесло с ног вместе с луком, второго Алексей просто протаранил плечом, третий вцепился ему в спину, четвертый в ногу, и весь этот клубок, рыча и воя, покатился по камням к обрыву над ручьем. Прямиком в сторону, где берег обламывался вниз метра на четыре, обнажая голодный зев, венчавшийся острыми клыками-валунами.

— Вперед! — Евгений уже волок меня за плечо. — Все вперед, сукины дети!

Строй гноллов рассыпался. Кто-то из серых кинулся к обрыву, кто-то шарахнулся в лес, и через образовавшуюся прореху мы пробежали те самые тридцать метров, которые еще недавно казались непроходимыми. Я бежал и считал дротики. Я видел четыре, а может, пять. Мозг услужливо подсовывал слово «еж», и я ненавидел его за это.

За поворотом Евгений вскинул кулак, и мы остановились.

— Штейн! — он развернул меня к себе за грудки. Даже не заметил, кажется, что делает. — Погоня есть⁈

Колодец на дне отозвался последней каплей. Я не стал шептать считалочку. Она включилась как-то сама, от одного только намерения, и на секунду мир вновь развернулся передо мной широким полотном. Белесой кистью рисовал невидимый ветер, густой гуашью шипела вода, а за спиной мерцали теплые пятна отряда. Внизу же, под обрывом, копошилась спутанная куча из постепенно гаснущих огоньков. Одно пятно в ней остывало медленнее прочих.

— Он живой, — прохрипел я, чувствуя, как стремительно слабею. — Внизу. Погони нет, они… они к осыпи стянулись, там у них…

— Вниз, — не стал дослушивать Евгений.

Мы спустились по осыпающемуся склону. Хотя, наверное, правильно будет сказать не спустились даже, а стекли. Гноллов там было трое, и все они уже не шевелились. Одного придавило валуном, у второго голова смотрела не в ту сторону, третий валялся под Алексеем.

А сам Алексей лежал на спине и смотрел в небо.

Оперение торчало из него в шести местах. Еще стрела в бедре, и правая рука была вывернута под углом, который явно не был запланирован природой. По камням под ним расползалось темное пятно. Он дышал часто и мелко, и с каждым выдохом в углу рта надувался и лопался красный пузырек.

— Тихо, тихо, — Евгений опустился рядом на колени и зачем-то поправил ему воротник. Рубашка на груди уже вся пропиталась алым. — Тихо, боец. Сейчас мы тебя…

— Не, — Алексей улыбнулся. Честное слово — улыбнулся. Тем самым смешливым прищуром, только зубы у него были в красном. — Не сейчас. Жень… ты же видел, да? Скажи, ты видел?

— Видел, — сказал Евгений. Голос у него сел на полтона. — Восемь сказочных рыл на одну корягу. Герой.

— Во-о. Запиши куда-нибудь… — он закашлялся, и пузырьков стало больше. Марфа вцепилась мне в локоть так, что наверняка останутся синяки. — Евгений… Жене моей… скажи. Скажи, что я не трус. Что Леха погиб не трусом, понял? Она… она всю жизнь думает, что я только языком могу…

— Сам скажешь, герой.

— Ага, конечно, — он выдохнул почти со смехом. — Сам. Слушай… а смешно. Столько лет трусом называли… а помирать героем.

— Ты не трус, — подтвердил Евгений. — Я сразу это понял. Еще в первый день. Просто ты хорошо маскировался. Но ты лучше помолчи, Леха. Сейчас мы тебя чуть-чуть, слегонца подлатаем и понесем к твоей жене. Слышишь? Со щитом. С корягой твоей. Леха Дубощит.

— Толкиен? Как… неожиданно… от… тебя…

— А ты с нами подольше пообщайся, Леха, и не такое узнаешь.

Алексей еще раз улыбнулся. Уже куда-то мимо нас. Выше, туда, где между черных крон проступали первые, чужие звезды. Что он там разглядел, я не знаю, но надеюсь, что-то хорошее.

Потом он перестал дышать.

Не было ни хрипа, ни судороги, ничего из того, что можно увидеть на экране. Просто между одним вдохом и следующим — следующего не случилось. Стало очень тихо, только ручей все переговаривался с камнями, и где-то далеко, в лощине, выли на один голос десятки гнолльских глоток.

Колян отвернулся. Андрей стоял с закрытыми глазами. Лиза — Лиза смотрела на Алексея из-под его же куртки, и по ее серому лицу впервые за весь вечер что-то текло.

— Надо идти, — не поворачиваясь, глухо напомнил Колян. — Они же вернутся сюда. Надо… тело, наверное… тут, да? Камнями хотя бы…

— Нет.

Евгений поднялся с колен. Лицо у него выглядело по-прежнему сухим и жестким, разве что только руки о штаны он вытирал дольше, чем требовалось.

— Своих не бросаем. Понесем его в лагерь.

— Четыре часа хода, Жень. С Лизой на руках.

— Значит, пойдем пять! — он уже стаскивал с себя куртку. — Древки сюда, оба. Штейн, ножом рукава по шву. Остальное сам свяжу.

Никто больше не спорил. Мы разобрали два уцелевших копья, и Евгений в четыре узла — тех самых силковых, показанных нам на охоте будто сто лет назад, — связал из палок и курток волокушу. Алексея мы уложили на нее лицом к небу. Дротики Евгений аккуратно вынул и сложил рядом со словами «в лагере посмотрим, что за дрянь на наконечниках».

Перед тем как взяться за жерди, я оглянулся на обрыв и на столб пыли, все еще вившийся над поселением в последнем закатном свете.

Шамана я так и не увидел. И почему-то был уверен, что это не он меня потерял из виду, а я его.

— Взяли! — скомандовал Евгений.

Мы взяли.

Про обратную дорогу рассказывать почти нечего, и слава богу.

Мы шли по воде, пока совсем не стемнело, потом вдоль воды, ориентируясь на шум и на память Евгения. Волокушу тащили парами, меняясь каждые полчаса; жерди перетирали ладони даже через тряпки, и очень скоро я перестал чувствовать что бедро, что руки — организм мудро отключил все второстепенные жалобы. Лизу нес Колян. Он так и не отдал ее никому до самого последнего привала. И только там, у знакомой развилки ручья, молча передал Андрею. Просто потому, что руки у него уже не разгибались.

Никто не разговаривал. За четыре с лишним часа мы обменялись, наверное, десятком слов, и все они были про камни под ногами.

Один раз Лиза тихо что-то сказала в куртку, я не расслышал. Андрей наклонил к ней голову, послушал и ответил тем же тоном:

— Нет. Тебе показалось. Никто за нами не идет.

Лес нас в ту ночь берег, и я понятия не имею, чем мы ему приглянулись. Может, у него просто нашлись дела поинтереснее, но ни одна ветка не хрустнула под ботинками, седой мох глушил наши шаги, и даже шестикрылая мелочь помалкивала в высоких кронах. Я шел, прислушиваясь к темноте обычными человеческими ушами, и размышлял о том, что где-то там, позади, среди перевернутых шатров, бродит сейчас хромая тень с посохом — живая, раненая и знающая теперь про меня куда больше, чем мне хотелось бы.

В какой-то момент впереди показался лагерь.

А потом за черной стеной стволов проклюнулись огни, и мы вышли на вырубку перед забором. Еще с опушки я понял, что нас ждали.

— Идут! Идут! — раздался сорванный мальчишеский голос с вышки. — Дядь Степан, идут!

В воротах стояли люди. Много людей. Похоже, лагерь этой ночью опять не ложился. Керосинки качались над головами, выхватывая из темноты лица, а впереди толпы я разглядел Степана. Банданы на нем не присутствовало, и без нее его лысина как-то беззащитно блестела в свете все тех же ламп. Рядом, кутаясь в свой вечный платок, стояла Маргарита Петровна.

— Лиза!.. — она увидела сверток на руках у Андрея и качнулась вперед всем телом. — Лизонька! Живая⁈

— Живая, — кивнул Андрей.

И на секунду, на одну короткую секунду, все действительно получилось так, как в кино.

Толпа разом выдохнула. Кто-то засмеялся, другие захлопали, Маргарита Петровна уже бежала к Андрею, на ходу стягивая с плеч платок, чтобы укрыть и закутать девушку, Степан шагнул навстречу, раскидывая руки, а лица толпы сияли едва ли не ярче ламп в их руках. Мы смогли. Мы дошли до логова, мы забрали своего человека у тварей, мы вернулись.

Столь томительное, наполненное нервными переживаниями ожидание вдруг обернулось для лагеря самым настоящим чудом.

А потом фонарь с вышки повело ниже, и луч света прошелся по волокуше.

Тишина, кругами по воде, расползлась от ворот. Те, кто стоял ближе, замолчали первыми, за ними следующие, и следующие за ними. Вскоре смех стих где-то в задних рядах. Степан остановился на полушаге. Я видел его взгляд. Как он смотрит сначала на жерди, потом на куртки, затем на то, что лежало на них лицом к небу, и как у него медленно, старчески опускаются руки.

— Кто, — сказал он. Даже не спросил. Просто сказал.

— Алексей, — ответил Евгений.

Закричала женщина.

Я не увидел, откуда она вырвалась. Толпа сама расступилась, выдавливая ее вперед, к воротам. Светловолосая, в накинутой на ночную рубашку мужской ветровке, она бежала к волокуше так, что двое едва успели убраться с дороги. И ее крик… просто звук на одной ноте, от которого у меня внутри что-то оборвалось и падало, падало, падало.

Она упала на него сверху, прямо на пробитую грудь, вцепилась в рубаху и стала трясти. Сначала сильно, требовательно, будто наш герой просто не вовремя заснул, а потом все слабее и слабее.

— Леш… Лешенька… ну ты чего… ну вставай, чего разлегся-то… Леш…

Никто не двигался. Сорок человек стояли вокруг и смотрели, и никто, включая меня, не знал, куда нам девать наши внезапно столь лишние руки.

Первым решился Евгений. Он присел рядом с ней на корточки и заговорил негромко, но так, чтобы услышали все:

— Он нас спас. Всех шестерых. Их было восемь… монстров, они нас зажали у ручья, а он один пошел на них. Один, с дубиной. Я разного повидал… — Евгений на секунду замолчал. — Такого не видел. Он просил передать тебе, что погиб не трусом. Передаю: твой муж погиб не трусом. Твой муж — один из самых храбрых людей из всех, кого я знал.

Не думаю, что она услышала хоть слово. Она лежала щекой на его груди, гладила пробитую рубаху и повторяла свое «ну вставай». Зато остальные услышали. И я видел, как в них оседают слова отставного военного. Как у мужчин каменеют лица, а женщины прижимают к себе детей, и как страшная, пусть и простая арифметика — мы забрали у них одну, они забрали у нас одного — становится единственным предметом их размышлений.

Маргарита Петровна стояла над волокушей, прижав платок ко рту, и по ее лицу катились слезы. Лизу она так и не укутала. Платок понадобился ей самой.

— В лазарет, — тихо распорядился Степан. — Лизу в лазарет, живо. Наталья где? Наталья, воды горячей… Остальным… по домам. Всем по домам, я сказал!

Никто, конечно, никуда не пошел.

Мы стояли в воротах — шестеро ушедших минус один, — и я никак не мог отвести взгляд от женщины, гладившей мертвую рубаху, и почему-то думал про то, что куртка Алексея так и осталась на Лизе. Он ушел в одной рубахе и в ней же вернулся.

Радости той ночью не было ни у кого. Мы победили, наверное, особенно если посмотреть в отчет какой-нибудь игровой миссии: цель операции достигнута, потери один к восьми. Отличный размен, блестящий результат!

Я бы очень хотел найти того, кто пишет такие отчеты, и заставить его постоять той ночью в воротах.

Прошло несколько дней.

Алексея мы не похоронили. Это решилось даже как-то без собрания и голосования: когда Степан заикнулся про место у дальнего края вырубки, жена Алексея сказала короткое «нет» — всего одно слово, очень спокойно, — и все почему-то сразу поняли, о чем она. Хоронят мертвых, обычно, там, где остаются, чтобы навещать. А мы оставаться не собирались. Мы вернемся домой. Когда-нибудь, как-нибудь, вопреки всей физике Андрея, и Леха вернется с нами. Тело завернули, вынесли в дальний ледник за домиками, и Евгений лично навесил на дверь засов.

Никто не спорил, зачем или почему. По-моему, эта дурацкая, ни на чем не основанная уверенность, что нам удастся вернуться, берегла лагерь надежнее любого забора.

А тот между тем рос буквально на глазах.

Лагерь готовился к осаде и впервые не понарошку. Снаружи, вдоль всей северной стены, уже протянулся ров. Неглубокий, всего по пояс, зато с заточенными кольями на дне. Но на этом работа не ограничилась, и над ним с рассвета до темноты стоял мат, стук лопат и чавканье мокрой глины. Степан командовал сменами, Евгений — всем остальным.

У кухни развернулся целый оружейный цех. Там строгали древки, вываривали и скручивали какие-то жилы для тетив, а Андрей с обгоревшими бровями пропадал у костра, где они с Павлом на пару пытались научиться закаливать наконечники. Дозоры выставляли парами, а ворота на ночь закладывали толстым брусом.

Про гноллов в лагере теперь говорили вслух без всякого стеснения. Легенда про диких зверей умерла вместе с Алексеем — врать после той ночи было уже некому, да и незачем. Как ни странно, паники не случилось.

Лиза шла на поправку.

Медленно, молча, в основном глядя в стену лазарета, но шла. Маргарита Петровна с Натальей выхаживали ее в четыре руки, а Марфа просто приходила и сидела рядом, и, по-моему, это помогало не хуже лекарств.

Мои швы Степан снял уже через день, буркнув что-то про «шкуру как на бродячем коте», так что моя палка отправилась в почетную отставку. Колодец за спокойные дни наполнился до краев. Я чувствовал это, даже не глядя на метку, по особенной звенящей полноте где-то под ребрами, но вечером на крыше все-таки глянул.

Чернила послушно отразили:

Мана: 7(7)

А все остальное сохранилось прежним. Никакого роста или странного прогресса. Похоже, татуировка выдавала некие аналоги уровней только за… да хрен ее знает, за что именно. Я даже не понимал, каким именно образом смог получить

Слова: Порыв ветра

— Опять со своей рукой разговариваешь?

Наталья поднялась по приставной лестнице, держа в зубах половину лепешки, а в руках две исходящие паром кружки. Одну она молча сунула мне, уселась рядом на конек и завернулась в притащенное на плечах одеяло.

— Мы с ней обсуждаем мою профнепригодность, — я отхлебнул. Кипяток с малиновым листом, роскошь по нынешним временам. — Ты чего не спишь?

— Андрюха у горна до полуночи, так что я все равно одна. — Она отломила мне половину от половины лепешки. — А ты чего? Только не ври, что в дозоре.

— Я в дозоре.

— Арчи.

— Ну не в дозоре. Сижу. Слушаю.

Вечер был тихий. Один из тех, которые здешний мир выдавал разве что в качестве извинения. Над горами еще дотлевала рыжая полоса, а выше уже высыпали звезды. Снизу тянуло дымом и мокрой глиной, от кухни горелым тестом, а лагерь вновь звучал вполголоса: нестройный стук инструментов, опостылевший скрип ворота у колодца и чей-то смех, оборвавшийся на середине.

— Как там твой старик? — спросила Наталья. — Ты же у него пропадаешь целыми днями. Учитесь?

— Учимся.

— И как? Получается? Скажи мне что-нибудь. На их тарабарщине.

— Тарабарщине, — передразнил я. — Между прочим, приличный язык. Красивый даже. Ну вот смотри, мы сейчас глаголы разбираем. Ходить — haau.

— Хаау, — послушно повторила она. — Я чуть не чихнула.

— Не ха́ау, а ха'а'у. С длинным «а», у них это важно. Пишется, кстати, тоже весьма… витиевато. Дальше по лицам: haaa — я хожу. haae — ты ходишь. haao — он ходит. Меняются только окончания: a, e, o. Я, ты, он.

— Погоди, — Наталья отставила кружку и загнула три пальца. — Хааа, хааэ, хаао. Это же… это даже я запомнила. У них что, всегда так просто?

Я скривился.

— Дальше хуже, — печально признался я, вспоминая свои потуги. — «Я ходил» у них зависит от того, кто говорит. Мужчина скажет haaoha, женщина — haaaha.

— Хаааха, — повторила она медленно, прислушиваясь к слову, как к чаю. — Я ходила… А в будущем времени?

— Haaota — я пойду. Это если я. В твоем случае — haaata.

— Хааата, — она вдруг усмехнулась. — Смотри-ка. Я пойду. Первое предложение на иномирном языке в моей жизни, и оно уже вранье. Куда я отсюда денусь… А еще?

— Еще у них к «иди» приставляют направление. Haau ef — иди назад. Haau om — вперед. Haau aen — вверх, Haau os — вниз. Патко мне вчера полчаса командовал, как собаке: haau om, haau ef. Ржал, между прочим. Вслух. Даже немного обидно стало. Зато Патко веселился как мог.

— А тропа у них как? Ну, слово «тропа»?

— Haaena. От того же корня — «хождение», «то, по чему ходят». А дорога — kasiahaau: камень плюс путь. Каменный путь. Красиво, да? У них весь язык такой. Как конструктор.

Наталья кивнула, глядя на рыжую полосу над горами, и немного помолчала.

— А «не ходи» как будет?

Вот тут я запнулся.

— In haau, — сказал я не сразу. — In — это «не». In haau kuae vaeraeo. Не ходи, потому что опасно.

— Складно у тебя выходит.

— Скорее у Патко. Он мне это сказал в ту ночь, перед выходом. Слово в слово, — я повертел кружку в руках. Малиновый пар щекотал нос. — Я тогда половину не понял, а теперь вот понимаю целиком. Отличный, кстати, способ учить язык, рекомендую: сначала не послушайся, потом переводи.

— Арчи.

— М?

— Прекрати, — она сказала это без нажима, но явно устало. — Я же вижу, куда ты клонишь. Ты не виноват, что Леша погиб. Никто не виноват. Его никто силком не тянул, он сам…

— Все сами, — согласился я. — В том и фокус. Нас всех никто силком не тянул.

Наталья повернулась и посмотрела на меня долгим взглядом. В темноте я не видел ее глаз. Только контур, подсвеченный снизу дальней керосинкой.

— Вот, — сказала она. — Вот про это я и хотела с тобой поговорить. Давно уже.

— Со мной? — я изобразил саму невинность. Получилось, судя по ее взгляду, так себе. — Обо мне и говорить-то нечего. Вот моя рука — другое дело, у нее богатый внутренний мир…

— Арчи.

Я заткнулся. Есть у Натальи такая интонация — короткая, без восклицательных знаков. Андрей по ней обычно вставал по стойке смирно, а я, как выясняется, тоже. Просто реже попадался.

Она помолчала, подбирая слова. Одеяло сползло у нее с одного плеча, и она машинально подтянула его обратно.

— Спроси меня, — тихо проговорила она наконец. — Ты же лет десять хочешь спросить и все молчишь. Я же вижу… Спроси уже, и закроем тему.

Вот так вот. Десять лет готовишься к разговору, репетируешь в душе, подбираешь небрежный тон, а тебе просто открывают дверь, и ты стоишь на пороге со всеми своими заготовками, как дурак с мороженым зимой.

Я сделал глоток. Кипяток уже остыл.

— Почему ты меня так и не полюбила?

Прозвучало проще, чем я боялся, без надрыва. Просто дежурный вопрос, отлежавший свое, как какая-нибудь справка из поликлиники. Степан, вон, подтвердит.

— Ты не подумай. Тот факт, что ты мне нравилась, и я был в тебя влюблен, тебя ни к чему не обязывал. Ни тогда, да и… никогда. Просто… это ведь ты меня первой поцеловала, — добавил я, раз уж пошла такая пьянка. — Детский лагерь «Чайка», тринадцать лет, за корпусом столовой. Исторический факт. У меня и свидетели были. Комары размером с жопу дракона. Кстати, это уже даже больше не пустая метафора. Они весьма восхищенно, кстати, отнеслись к твоему засосу и даже пытались повторить.

— Я помню, — она усмехнулась куда-то в кружку. — Ты потом неделю ходил как пыльным мешком стукнутый.

— Две.

— Две, — согласилась она легко. И перестала улыбаться. — Знаешь, Артур… я себе на этот вопрос ответила уже давно. Еще, наверное, тогда. Прямо после того поцелуя, представь. Стою за этой столовой, губы щиплет, комары жрут, ты убежал куда-то сиять… а я стою и… Вот прямо чувствую. Пусть мне и всего тринадцать лет, но точно знаю, что с тобой нам не по пути. И никогда не будет.

— Настолько плохо целовался?

— Арчи, — попросила она, и я снова заткнулся. — Не в этом дело. Просто я видела, что тебя уже тогда тянуло. Постоянно, все время, куда-то — за забор, за реку, в наушники твои, в книжки, в лес с твоим дедушкой. Ты и стоял-то рядом, а смотрел всегда мимо меня. И ладно бы на другую девчонку… Но нет, — она качнула головой, — если бы на другую, я бы даже поборолась. Может быть подралась с ней. Но ты смотрел… просто мимо. Куда-то в неопределенное, аморфное «туда». И я поняла, что если я в это ввяжусь, то у тебя всю жизнь будет какое-нибудь «туда», а я всю жизнь буду вторая. И как бы это романтично ни звучало, быть второй после горизонта, но я так не хочу, — она пожала плечами под одеялом. — И я себе не разрешила что-либо испытывать к тебе, кроме дружбы. Взяла и не разрешила, вот и все. Девочки так умеют, если что.

Я сидел и молчал. Внизу, у кузнечного ряда, размеренно тукал молоток — Андрей все воевал со своими наконечниками. Рыжая полоса над горами совсем дотлела, и звезды осмелели.

— Сильно обидела? — спросила Наталья спокойно.

— Обдумываю, — честно признался я. — Знаешь, что самое противное? Что возразить нечем. Я тут недавно пару раз «туда» сходил. Все как ты описываешь.

— Я в курсе. Весь лагерь в курсе… И вот еще что, — она развернулась ко мне, подобрав ноги, и посмотрела прямо в глаза. — Раз уж закрываем тему, то давай до конца. Ты ведь тоже меня не любил, Арчи. Ты только не спорь сразу. Если бы любил… По-настоящему, вот как люди любят, ты бы Андрюху ненавидел. Ну хоть немножко. Хоть раз бы заревновал за все эти годы. Когда нас с ним на выпускном в туалете застукали, когда он мне кольцо дарил, когда мы тебе с порога «мы женимся» объявили. А ты сиял и тапки нам искал. Мы же с Андреем всегда переживали из-за этого, но… Ни-че-го. И у тебя достаточно талантов, Арчи, но актерское мастерство совсем не твое. Ты радовался, балда. Искренне радовался.

Я открыл рот, чтобы возразить, и закрыл.

Потому что перед глазами очень некстати проплыл лазарет. Ночь, Наташка дремлет на стуле, неудобно подвернув ноги, Андрюха спит, обняв ее поверх одеяла, а я лежу весь в швах, смотрю на них, и внутри у меня все так тепло. Зависть, конечно, была, но к самому факту, что у людей бывает вот так. К их дому, кочующему вместе с ними. Но чтобы к Андрею? Из-за нее?..

Она была кругом права. Права до неприличия.

— Я тебя умоляю, — соврал я вслух. — Просто у меня нордический характер и врожденная культура ревности. Я ревновал молча. Внутри. И исключительно по четвергам.

— По четвергам, — повторила Наталья, и мы, наконец, оба рассмеялись — тихо, чтобы не перебудить лагерь, и, наверное, впервые за эти дни по-настоящему.

Отсмеявшись, она придвинулась и коротко прислонилась головой к моему плечу. Наверное, так, как делают сестры. У меня никогда не было сестры и… или… была? Как-то сложно. Слишком философские размышления для людей, застрявших в другом мире.

— Ты хороший, Арчи, — прошептала она. — Ты даже не представляешь, какой хороший. И где-то ходит та, которая однажды окажется для тебя важнее твоего «туда». Вот с ней у тебя все и будет. Я, между прочим, действительно в это верю. Просто это не я. Не сложилось бы из нас с тобой пары. И знаешь что? И хорошо. Зато смотри, как все обернулось.

— Ты о чем?

— Ну вот это все, — она неопределенно повела рукой, зацепив этим жестом и крышу, и кружки, и молоток внизу, и, кажется, последние пятнадцать лет. — Ты, я, Андрей. Мы же все вместе с песочницы, и никуда не делись. Даже здесь мы все равно вместе.

Я улыбнулся. Да, наверное, она была права.

Чужие звезды висели над чужими горами, под нами спал лагерь на сорок душ, готовящийся к войне с существами, месяц назад обитавшими для меня разве что в настольных и компьютерных играх, а рядом сидела Наталья, закутанная в казенное одеяло. И от нее по-прежнему пахло персиком и дымом.

Мы всегда были все вместе.

Всегда…

— Убедила, — подмигнул я. — Забираю свои претензии. Все, кроме комаров.

— Так и быть, комаров оставь себе…

Договорить она не успела.

— Артуа!

Голос Патко раздался снизу. Я свесился с конька. Старик стоял под самой стеной, задрав ко мне бледное, но… обрадованное лицо.

— Артуа! Haau os!

Спускайся.

Это я адаптировал уже на автомате, еще не успев удивиться тому, что Патко впервые за все время сам звал меня среди ночи.

А потом удивляться стало некогда.

Где-то далеко, за забором, за черной стеной леса протяжно запел горн.