Обратную дорогу мы проделали почти бегом, насколько вообще способен бежать отряд из отставного военного, физика с копьем и меня, гордого обладателя швов на бедре и палки-костыля. Лес за спиной молчал, и эта тишина подгоняла лучше любого воя, тот хотя бы намекает, где именно тебя собираются есть.

Лагерь не спал.

Я понял это еще с опушки. По окнам клуба, светившимся сквозь щели ставен, по фонарю, метавшемуся на вышке, по тому, как быстро, без обычной ленцы, отъехали в сторону ворота. Сорванное вечернее собрание никого не разогнало по койкам. Сорок человек сидели по домикам и клубу и ждали нас, но, скорее, какого-нибудь чуда.

Чуда мы, разумеется, так и не принесли.

У самых ворот, кутаясь в платок, ждала Маргарита Петровна. Она посмотрела на нас, на наши руки, на темноту за нашими спинами и как-то разом сделалась меньше ростом.

— Я же ее сама отпустила, — в который раз повторила она без выражения. — Дальше дуба. Она все не замолкала. Там маслята, говорит, там дурацкие, чтоб их, маслята…

— Она жива, — я не выдержал первым. — Ее утащили, но она жива. Мы вернулись за подмогой, Маргарита Петровна, а не с поминками.

— Утащили, — повторила Маргарита Петровна, пробуя слово на вкус, и я запоздало сообразил, что для нее это, возможно, звучало даже страшнее, чем «загрызли».

— По домам никого не гнать, все равно не разойдутся, — распорядился Евгений, проходя мимо нее. — Но в клуб — только мужчин. Степан там?

— Там. Он и не выходил.

Степан сидел на краю сцены, при свете двух керосинок, и в первый момент мне показалось, что за эту ночь он постарел лет на пять. Бандана съехала, очки-половинки висели на самом кончике носа, а перед ним на досках стояла кружка с чем-то давно остывшим.

— Живы, — констатировал он вместо приветствия. — Уже неплохо. Лиза?

— След ведет на север, — Евгений остановился напротив, не спеша садиться. — Уволокли живой. Ночью втроем мы бы туда не дошли, а если бы дошли, то ничего хорошего бы все равно не вышло. Я вернулся за людьми.

— За людьми, — Степан снял очки, потер переносицу. — Жень, ты на часы смотрел? Три ночи. У меня нет людей. У меня есть сорок перепуганных туристов, из которых способных на что-то большее, чем обосраться — по пальцам одной руки, и половина из них находится сейчас здесь.

— Значит, соберем то, что есть, и выйдем на рассвете. Раньше нельзя. По темноте я это стадо через лес не поведу. Позже уже… бессмысленно.

— Почему это «позже бессмысленно»? — Степан прищурился. — До вечера на подготовку…

— Потому что к вечеру спасать будет некого, — Евгений не повысил голоса, но от этого стало только холоднее. — Хочешь, расскажу, что бывает с пленными, которых не удается вытащить в первые часы, Степа? С примерами из двух командировок. И это, блядь, у людей. Даже если они такими только внешне выглядят.

— Не хочу.

— Тогда собирай мужиков. Сейчас. Все равно никто не спит.

Степан долго и устало на него смотрел, потом на меня и его взгляд зацепился за палку, за перебинтованное под курткой плечо, за все то, что я старался удержать в вертикальном положении.

— Тебя, надеюсь, эта авантюра не касается, — сказал он. — Ты у нас два дня не работник, забыл?

— У вашего «не работника» шанс найти кого-то в лесу выше, чем у любого из вас, — напомнил я. — И вы это знаете.

— Я знаю, что ты сутки на ногах и еле стоишь.

— До рассвета посижу. Практика уже есть.

— Господи, — Степан водрузил очки обратно, — вот откуда в тощем студенте столько ослиного упрямства… Хорошо, уговорил, зови народ, Жень. И только тех, кто в состоянии держать что-то тяжелее ложки. Остальным — ни слова сверх сказанного. Паники нам на сегодня уже достаточно.

Народ собирался весьма быстро, будить никого не пришлось. В клуб по одному стягивались мужчины. Встрепанные, настороженные, вполголоса переспрашивающие друг у друга то, что и так все знали. Женщины сбивались у входа, а Степан, встав у дверей, повторял одно и то же, с каждым разом все менее уверенно: «Сейчас все объясним. Останьтесь только мужчины. Женщин попрошу…»

Договорить ему не дали.

Дверь клуба хлопнула о стену так, что в керосинках качнулось пламя. В проходе возникла Марфа. Короткие каштановые волосы стояли дыбом, кольцо в носу воинственно блестело, а выражение лица было таким, что я машинально прикинул расстояние до запасного выхода.

— «Женщин попрошу» — что? — осведомилась она. — Договаривай, Степан. Очень интересно, куда ты нас попросишь. В четвертом часу ночи.

— Марфа, прошу, давай не сейчас…

— Именно сейчас, — она прошла через зал, как ледокол через апрельский лед, и встала прямо перед ним. — Лизу утащили. Твой обалденный поисковый отряд вернулся без нее, но с такими лицами, что вопросов, в общем-то, уже нет. Вы тут, посреди ночи собираете спасательный отряд и очень стараетесь сделать это по тихому. Я ничего не перепутала?

Степан открыл рот. Закрыл. Посмотрел на Евгения с выражением «ну помоги же», но Евгений разглядывал Марфу с внезапным интересом натуралиста.

— Не перепутала, — с усталым вздохом признал он. — И?

— И я иду с вами.

— Нет, — хором сказали Степан и, к моему удивлению, я сам.

Марфа развернулась ко мне, и я пожалел, что вообще открывал рот.

— А тебя, мутант перебинтованный, кто спрашивал? — кличка, прилипшая всего за несколько раз, немного резанула слух. — Извини. Вырвалось. Но по существу: Лиза — моя подруга. Единственная в этом зоопарке, с кем можно было разговаривать не об отличиях в тридцати видах запасов тушенки. Это раз.

— Дружба — не аргумент для того, чтобы мы брали с собой лишний балласт, — заметил Евгений. — Скорее наоборот.

— Тогда два, — Марфа скрестила руки. — Кто-нибудь из присутствующих знает, кем я работаю? Работала… Срань! Не важно!

Тишина. Я честно порылся в памяти и не нашел там ничего, кроме «девушка, которая спорит со Степаном».

— Инженер, — сказала она. — Взрывное дело. Шесть лет стажа на карьере, если что. Вы собираетесь идти толпой калек хрен пойми куда с лицами, будто у нас тут «Спасти рядового Райана» в миниатюре и отказываетесь от единственного человека в лагере, который может…

Марфа неопределенно помахала рукой в воздухе.

Пауза вышла весьма… звонкая. Евгений медленно наклонил голову набок, будто прикидывал, как на рынке, только не помидоры на вес, а Марфу.

— Взрывать все равно нечем, — сказал он наконец. — У нас нет ни грамма чего-то подходящего.

— Взрывчатка — это инструмент, а не профессия, — Марфа усмехнулась, на мгновение показавшись ничуть не менее опасной, чем Евгений. — Я разберусь.

Степан обвел взглядом зал, полный притихших мужчин, потом Евгения, потом меня, потом Марфу — и вздохнул так, что в керосинке снова качнулось пламя.

— Знаешь, что самое паршивое, девушка? — протянул он. — Что возразить мне, получается, как-то и нечем даже. Ладно. Осталось выяснить сущий пустяк. Кто еще готов на рассвете прогуляться по лесу в оздоровительно-ознакомительных целях?

Он повернулся к залу, и зал едва ли не синхронно, как один человек, качнулся назад.

Тишина стояла такая, что было слышно, как за стеной у кухни Маргарита Петровна гремит посудой. Гремит нарочно громко, прямо посреди ночи, чтобы не слышать собственных мыслей о той, которую сама отпустила за треклятыми грибами.

Мужчины смотрели куда угодно, только не на сцену. На свои руки, на пол, на очень интересную трещину в оконной раме. Я их не винил. Каждый из них этой самой ночью слышал вой из-за забора, каждый видел, как меня недавно приносили на носилках, и каждый по-своему пересказывал соседу историю про «оранжевый ветер». Страх в этом зале ощущался не то чтобы откровенной трусостью, а банальным здравым смыслом и, может, все же, немного малодушием.

— Значит, так, — сказал кто-то из задних рядов, не поднимая головы. — Я извиняюсь, конечно. Но ее же, небось, уже и нет в живых. Не вижу причины зря рисковать.

Звук пощечины я не услышал только потому, что ее не было. Марфа всего лишь повернулась.

— Повтори, — попросила она очень спокойно.

— Да я чего, я же просто стараюсь логически размышлять…

— Она жива, — перебил я, и взгляды присутствующих тут же сосредоточились на мне. Ну да, конечно. Мутант заговорил, слушайте все. — Ее волокли за ноги. На тот момент она была еще жива. Если бы это было не так, мы бы не нашли следов ее сопротивления. Значит, тварям был нужен живой человек, иначе они закончили бы все прямо там, у опушки. Нет смысла или, как ты выразился, логики в том, чтобы тащить живую к себе в логово, чтобы сразу по прибытии ее прибить.

— Нужна для чего? — тихо спросил белобрысый паренек из тех, что вчера собирали ягоды вместе с Лизой.

На данный вопрос у меня имелось три теории, одна неприятнее другой, так что я оставил все три при себе.

— Вот и выясним, — процедил Евгений. — Мне нужны еще четверо. Дорога часа четыре в один конец. Ночевать в лесу не будем. Как… справимся, сразу вернемся обратно. Кто идет с нами — шаг вперед, кто нет — я пойму и не запомню. Обещаю. Но не обижайтесь, если руку пожимать больше не стану.

Шагнул Андрей — первым, еще прежде, чем Евгений договорил. Шагнул Колян, бледный до того состояния, что на нем едва ли не отсветы керосинок отражались, но со сжатыми кулаками. Он вчера вернулся с ягодами, а Лиза нет, и данный нюанс, похоже, не давал ему нормально дышать. Шагнул, к общему изумлению, Алексей — высокий, мускулистый, с вечным смешливым прищуром, который сейчас никак не желал складываться в улыбку.

— Иосиф, ты? — поднял брови Степан.

— Алексей я, — вздохнул тот. — Двадцать девять лет уже как Алексей. Жена сказала: если Лизку не вернем, она меня сама к гноллам отнесет. По частям.

— Никто не говорил слова «гноллы», — быстро сказал Степан.

— Да ладно, — устало отмахнулся Алексей. — «Дикие звери». Которые напоминают волков, судя по вашим оговоркам, ходят на двух лапах, а еще воруют людей. Ты думаешь, кроме Арча здесь никто больше фэнтези не увлекается?

Судя по лицу Степана, легенда о местных необычных зверях доживала последние часы, и он это прекрасно знал.

Рванулся вперед и Павел, и тут же зашипел, когда Евгений молча ткнул пальцем в его перевязанное плечо.

— Я левой могу…

— Ты левой можешь остаться и держать забор, или свой х… свое самомнение, — отрезал Евгений. — Все. Состав есть: я, Артур, Андрей, Марфа, Алексей, Колян. Шестерых достаточно. Выход на рассвете, до него надо поспать. Если кто сумеет. Степан — нужны будут двойные дозоры, ворота на засов до нашего возвращения и… надо начать рыть рвы с внешней стороны. И точить для них колья…

Остаток ночи у меня, правда, ушел вовсе не на сон и не на сборы. Да и собирать мне, честно говоря, было особо нечего: нож-тесак на пояс, фляга, один наушник в ухо… я подумал немного и, все же, убрал телефон вместе с проводами обратно в карман. Сегодня лес мне потребуется без саундтрека.

Остаток ночи у меня ушел на Патко.

Старик не спал, будто ждал. Он выслушал мой сбивчивый доклад — треть слов, две трети пантомимы, — сидя на циновке при огарке свечи. С каждым моим очередным жестом лицо его каменело. Когда я изобразил столб, костер и волочение за ноги, он поднял ладонь: хватит.

— In haau kuae vaeraeo, — сказал он раздельно, глядя мне в глаза.

Вот это я, как ни странно, понял почти целиком. «In haau» — «не ходи». Остальное вполне доходчиво объяснил его палец, упершийся мне в грудь: потому что опасно, бестолочь ты долговязая.

— Надо, — сказал я на родном языке и добавил из своего скудного арсенала: — Haau. Иду.

Патко покачал головой. Не запрещая, разумеется, а как человек, который уже понял, что спорить бесполезно. Потом растопырил пальцы обеих рук, свел их, снова растопырил, широко разводя ладони.

— Graeli muel.

— Muel — это «много»? — я показал на его руки, потом развел свои. — Много?

Он не очень уверенно кивнул.

Гноллов много. Спасибо, я конечно догадывался, но от того, что это подтверждал человек, который прожил в этом странном мире всю жизнь, легче не стало.

А потом он сделал то, от чего у меня возникли некоторые мысли о том, что, возможно, я сильно поспешил с каким-то своими выводами. С какими именно? Тут, как в мемах, ответ — да.

Патко поднял с пола свой посох с мутными кристаллами, ткнул в него пальцем, потом изобразил скрюченной ладонью в воздухе что-то когтистое и произнес два слова, которые я уже хорошо знал:

— Graelu… kavis.

У гнолла — метка.

— Их шаман, маг, колдун или кто он там, — медленно произнес я, будто это как-то могло помочь Патко меня понять. — Ты хочешь сказать, что их шаман такой же, как ты?

Патко несмотря на мои старания, разумеется, не понял ни слова, но, видимо, угадал интонацию. Он коснулся своего предплечья там, где у меня самого уже какое-то время притягивала взгляд татуировка, потом снова показал когтистую лапу — и на этот раз добавил жест, которого я у него еще не видел: медленно провел ребром ладони себе поперек горла.

Видимо, жесты для людей, вне зависимости от мира или планеты, весьма универсальный язык, не требующий словаря.

— Понял, — удрученно кивнул я. — Не подставляться под лапу. Обещаю приложить все усилия, Патко.

Уже в дверях он окликнул меня. Дважды хлопнул себя по груди, раскрыл ладонь — «вернись скоро», — и произнес уже привычное напутствие:

— Vaernae in, aevolaeni kaeo.

Не бойся. Что бы ни значила вторая половина — не бойся.

Выходили на рассвете, по седой от росы траве. Солнце едва оторвалось от кромки леса, ветер с севера тянул прямо в лицо, и Евгений, послюнив палец, впервые за эту бесконечную ночь позволил себе что-то вроде удовлетворенной усмешки.

— Ветер в нашей команде, — пояснил он, оглядывая строй. — Но даже несмотря на это, будем предполагать, что у тварей нюх как у… Ну вы поняли. Поэтому запоминайте: идем по ручью, где можно — прямо по воде. Ноги промочим, переживем. А вот если нас унюхают за километр, то уже вряд ли. Говорим шепотом. Артур слушает лес. Если он поднимает кулак, все замирают и не дышат. Молиться можно только мысленно. Если не уверены в себе, то можете одной ладонью зажать рот, а другой задницу. Ракетница у меня. Там четыре заряда. Но! Это на самый крайний случай, а не «ой, что-то хрустнуло». Вопросы?

— Один, — Марфа затягивала лямки рюкзака, куда сгрузила моток веревки, топорик и еще какое-то железо, позаимствованное в хозблоке. — Какой у нас план «Б», если у их логова все окажется хуже, чем мы думаем?

— Хуже, чем мы думаем, будет обязательно, — не моргнув и глазом, заранее пообещал Евгений. — Поэтому план «Б» — когда все пойдет по… одному месту, то думайте башкой и не поддавайтесь страху. Все. Идем.

Метка шевельнулась под рукавом, будто потягиваясь.

Мана: 3(7)

Колодец за остаток ночи нацедил одну-единственную каплю, и я мысленно велел ему не расслабляться: в тот день нам обоим предстояло работать сверхурочно.

Ворота проскрежетали за спиной, отрезая теплый дым кухни, и лес без особой охоты встретил нас сыростью. Нас… звучало, конечно, весьма помпезно для шестерых людей с ножами, веревкой и одной очень упрямой надеждой на то, что худенькая девочка-биолог все еще дышит где-то там, на севере.

Сумерки — лучшее время для охоты, все не смолкал бархатный голос в моей голове.

До сумерек оставался целый долгий день. Мы шли занимать очередь заранее.

Мы шли по ручью, забирая все выше. Лес вокруг постепенно менялся, как декорации между актами. Деревья теснились все реже и кряжистее, седой мох свисал с ветвей длинными бородами, а в прожилках стволов то и дело вспыхивал слабый золотистый свет, будто кто-то забыл выключить на дереве лампочки.

Вода в ручье оказалась почти ледяная, прозрачная до каждого камешка. В ней, как обычно неторопливо, против течения, плыли крошечные светящиеся шарики — тоэна, капли чужой (или как-то иначе, я тогда еще не понимал) маны. Спокойные, как рыбки в аквариуме. Красивые до неприличия.

— Ног не чувствую, — шепотом пожаловался Алексей, в четвертый раз оступившись на скользком камне. — Совсем.

— Радуйся, — так же шепотом отозвался Андрей. — Меньше чувствуешь, меньше жалуешься. Подумай об этом, Леха.

— Тихо, — прошипел Евгений, и они сразу замолчали.

Я шел третьим, опираясь на палку, и старался ровно дышать. Швы на бедре при каждом шаге напоминали о себе короткой злой искрой, но это было вполне объяснимое неудобство. Куда меньше мне нравилось другое. Чем дальше на север, тем настойчивее чесалось под меткой, словно татуировка что-то чувствовала.

У широкой заводи, где ручей ширился в стороны и мельчал, Евгений поднял руку и жестом показал: привал, две минуты. После чего коротко кивнул в мою сторону.

Я прикрыл глаза.

Артур. Увоан. Суэтиа. Тоэна.

Колодец недовольно булькнул, отдавая каплю. Метка обожгла предплечье знакомой прохладой, и лес развернулся вокруг меня призрачной картой.

Мана: 1(7)

— «Полкапли бы», — мысленно взмолился я. — «Давай договоримся хотя бы на полкапли».

Но у татуировки, судя по всему, не имелось уникального предложения в виде тарифа для экономных. Ветер, широкой вихрастой вуалью, все так же неспешно спускался к нам с севера; в трехстах шагах впереди грелась на камне какая-то мелкая живность; слева, у самой воды, остывал знакомый мне след. Гноллы действительно проходили здесь, но давно, еще до рассвета.

А еще над всем этим магическим великолепием, далеко впереди, застыло то самое чувство неправильности. Уже не едва ощутимое, как ночью, а вполне четкое, пусть и размытое, как зарево над утренним городом.

Я отпустил Шепот и открыл глаза.

— Они прошли здесь еще до рассвета. Четверо или пятеро, вдоль воды, — доложил я, едва шевеля губами и чуть ворочая языком. Так что остальные больше вглядывались мне в рот, чем слушали ушами. — Сейчас в округе чисто, но впереди… Впереди их дохрена. Там намного больше, Евгений, чем я видел, когда искал растение для Жеки.

— Насколько больше?

Я какое-то время подбирал слова, пока не махнул на это дело рукой. Как увидел, так и скажу. Самому все равно ничего не понятно.

— Как зарево. Не сосчитать.

Евгений помолчал, глядя на север, потом коротко кивнул:

— Дойдем, посмотрим. А пока подъем.

Дошли мы к середине дня. Вымотанные бродом, обходами и моей палкой, задававшей всему отряду темп раненой черепахи. Последние полкилометра мы и вовсе ползли. В самом буквальном смысле. Продирались на локтях, по гребню, заросшему лесом, туда, где, как нам казалось, открывался недурный обзор.

Ветер по-прежнему играл за нас, и я готов был расцеловать его в обе воздушные щеки.

А потом заросли кончились, и мы увидели.

Стойбище расположилось под нами в широкой лощине, зажатой между каменистым холмом и крутым осыпным склоном. И первым, что я почувствовал, был не страх. Стыд. Мне стало стыдно за то, как легкомысленно мы все произносили слово «стойбище» или «логово», представляя себе что-то вроде стоянки бомжеватых собак у костерка.

Их «поселение» скорее напоминало поселок. Десятки укрытий из жердей и шкур, лепившихся друг к другу вдоль подножия склона; загон с какой-то мелкой скотиной; коптильные ямы, над которыми стелился жирный дым; и всюду, между шатрами, у ям, у большого центрального костра — серые поджарые фигуры.

Много.

Я начал считать, сбился на четвертом десятке и бросил это пессимистичное занятие. От точных цифр становилось только хуже.

На плоском валуне у костра, неподвижный, как часть пейзажа, сидел тот самый… пусть будет Шаман. Даже с большой буквы. Как имя собственное или отличительная черта его ублюдочной личности, портящей наш незапланированный квест-пикник.

Даже отсюда было видно, какой он мелкий и облезлый рядом с сородичами… и как вокруг навершия его посоха вьется золотая мошкара из огоньков маны.

А у костра, шагах в десяти от валуна, стоял столб. Около него, обвиснув на веревках, едва держалась на полусогнутых ногах Лиза.

Живая.

Я увидел, как она переступила ногами, и только после этого разжал зубы. Ее раздели догола, и даже с гребня было заметно, что бледная кожа расписана ссадинами и полосами кровоподтеков; коротко стриженная голова свесилась на грудь, но она все еще стояла, а не висела. Дышала. Меня замутило, и я усилием воли отвернул взгляд.

— Ублюдки, — одними губами сказал Колян рядом. — Что они с ней…

— Живая, — оборвал его Евгений. — Остальное потом. Приглядитесь внимательнее.

Я посмотрел. И через пару мгновений понял, что отставной военный имел в виду. Внутри у меня стало совсем холодно.

Лиза стояла, как бы это ни звучало, слишком удобно. Столб врыли не в центре гнезда, не у шатров, а на открытой полосе между костром и южным краем лощины. К ней вела чистая, просматриваемая прогалина. А по обе стороны этой прогалины, в тени крайних укрытий, лежали гноллы. Не спали, не возились у ям, а именно лежали, причем мордами к югу.

— Это… ловушка? — тихо поразился я. — Они ее специально так выставили? Чтобы мы увидели?

— Скорее всего, — Евгений опустил голову на скрещенные руки. — Другой мир или планета… они явно не первый раз делают нечто подобное. Если бы прошли по этому коридору, то… ну, вы сами понимаете.

— Да откуда им вообще знать, что мы придем? — прошептал Алексей. Голос у него подрагивал.

— Оттуда, что они не звери, — сказал Андрей. — Мы все никак не привыкнем, да? Они не звери, парни… и Марфа. Это какие-то полуразумные фэнтези твари. Арчи, настало твое время. Давай, подсказывай, как сделать красиво.

— У меня без радостных новостей, — сказал я через силу. — Патко подсказал, что у этого Шамана тоже метка. Хрено-магическая поеб… ерунда. Так что может быть так, что у него есть способ, как нас заранее заметить… — я поднял рукав; чернильный узор медленно шевелился. Марфа, увидев это впервые, издала короткий сдавленный звук. — … и тогда я для него вообще как большой неоновый указатель.

Минуту, две, три, почти десять все молчали. Внизу, в лощине, тонко и страшно взлаял гнолл, ему ответили еще два, и снова стало тихо, только дым тянулся над ямами.

— Значит, в лоб нельзя, тихо нельзя, с магией нельзя, — отрывисто перечислила Марфа. Она лежала чуть левее и последние минуты смотрела не на Лизу и не на гноллов. Она не сводила взгляда со склона. — Хорошо, что я пошла, да? А то, знаете, не женское дело. Все такое. Хотите прогуляться со своими мужскими причиндалами к прямоходящим крысо-собакам или послушаете бесполезную женщину?

— Выкладывай давай, — ненадолго прикрыл глаза Евгений.

К этому моменту мы пролежали на гребне уже почти час. Солнце успело перевалить зенит и начать долгий спуск, гноллы внизу дважды сменили караулы у прогалины, а Марфа все это время, как живой сканер, молча гоняла взгляд по склону.

— Осыпь, — Марфа подбородком указала на крутой склон над дальним краем гнезда. — Видите, где серый язык между двумя соснами? Свежий выпор, кромка совсем недавняя, крупный обломочник на мелкой подушке. Весь этот язык держится на честном слове и вон на той плите. Видите, торчит, как гнилой зуб? Это замковый камень. Если выбить его или поджечь под ним дерновую подушку так, чтобы та поплыла… Половина склона уедет вниз, аккурат на дальний край стойбища. Всех не похоронит, даже не надейтесь. Но шума, пыли и паники будет достаточно. Вряд ли им, если они действительно недостаточно разумны, будет до своей ловушки.

— А Лиза? — быстро спросил Колян. — Ее не заденет?

— Столб у южного края, осыпь сойдет на северный. Там почти сотня метров, — Марфа прищурилась, пересчитывая что-то по одной ей ведомой формуле. — Заденет, только если я отупела за те дни, что провела в вашем далеким от изысканности обществе. Но я пока еще держусь.

Евгений долго смотрел на серый язык осыпи, на плиту-«зуб», на прогалину-ловушку. Потом на меня.

— Штейн. Ветер к вечеру переменится?

Я снова закрыл глаза. За время, проведенное на гребне, колодец успел нацедить каплю обратно, и тут же безропотно ее отдал.

Ветер облизнул мне ладонь извиняющимся за шалость псом и тут же помчался куда-то в сторону, зазывая поиграть и побегать среди уставших от его непосредственности лесов, ждущих покоя.

— Да, — вновь отпуская Шепот, безрадостно ответил я. — К тому моменту, как стемнеет, ветер повернет сюда с юга. Но у нас будет короткое окно.

— Насколько короткое?

— Не знаю, как сказать… пока лес от него окончательно не устанет? Короче, минут десять, может, пятнадцать.

— Тогда слушаем сюда, — сказал Евгений, и в его голосе впервые прорезалось что-то похожее на азарт. — Работаем на закате и действуем следующим образом…

Марфа с Андреем ушли к плите-«зубу» в обход по гребню. С веревкой, топориком и охапкой смолистого сушняка, который они вязали прямо по дороге. Евгений с Коляном сползли ниже, к началу прогалины. В их задачу входила непосредственно Лиза и, когда начнется хаос, тридцать секунд работы ножами. Мне выпала весьма достойная задача, заключавшаяся в том, чтобы лежать на гребне между двумя группами и делать две вещи.

Слушать ветер и не отсвечивать.

Алексея Евгений поставил рядом со мной на случай, если потребуется передавать сигнал. Видимо, после дебютного эпизода с Патко отставной военный не очень доверял нашему статному богатырю.

— Слышь, Арч, — прошептал Алексей, когда солнце коснулось верхушек. — А если он сойдет не туда? Ну, обвал.

— Марфа сказала, что туда.

— А если эти… монстры нас раньше заметят?

— Не заметят. Евгений все уже десять раз объяснял. Мы даже палочками репетировали. Ты, вот, шишкой был, если забыл.

— А если…

— Алексей, — я повернул к нему голову. Его смешливый прищур совсем исчез. Глаза округлились, и в них плескалось что-то нехорошее, знакомое мне по все тому же эпизоду первых дней. — Дыши. Медленно. Твоя задача сделать одну отмашку. Рукой, о господи, махнуть. Ты обязательно справишься.

— Ну да, ты прав, — он явно не поверил. Причем ни мне, ни самому себе.

Медовый закат медленно стекал по небу. Внизу в полную силу разожгли большой костер; гноллы стягивались к нему, и от того, как деловито они таскали к огню вертела и корыта, меня скручивали рвотные позывы. Лиза у столба подняла голову. Раз, другой, и я запретил себе думать, что она понимает в этих приготовлениях куда больше нашего.

Она же биолог.

Она все понимала лучше всех… если монстры не добьются своего с ловушкой, то… зачем пропадать свежему мясу, правильно?

Но последнюю каплю в колодце я берег, как потерпевший кораблекрушение бережет последний глоток из фляги, так что Шепот не трогал. Просто не сводил с происходящего взгляда.

Дым большого костра служил мне флюгером. Весь вечер он послушно стлался к югу, прочь от нас, а на закате дрогнул. Встал прямым столбом, и лес тут же словно перестал дышать. Кроны смолкли. Крики птиц больше не отдавали звонким эхом. Секунду, две, десять не шевелился ни один лист, а затем верхушки сосен качнулись в обратную сторону, и столб дыма медленно, всей своей тошнотворной тяжестью, повалился на север.

— Давай, Леха, — шепнул я. — Отмашку.

Алексей приподнялся, вскинул руку в сторону сосен, где ждала Марфа… и застыл.

Внизу, у ближнего края лощины, из тени крайнего шатра поднялся гнолл. Просто встал, потянулся, и повел носом по предавшему нас ветру. По ветру, который теперь нес наш с Алексеем запах прямо на него. Секунда, и тварь коротко, вопросительно залаяла.

— Отмашку! — прошипел я.

Но Алексей уже не слышал. Он смотрел на поднявшегося гнолла, и его рука, вместо короткого условного взмаха, зашлась мелкой дрожью где-то на полдороге. А потом он сделал худшее из возможного: вскочил на ноги, чтобы побежать.

Дальше все происходило весьма сумбурно. Как в плохо смонтированном кино.

Я поймал его за ремень и рванул вниз. Швы на бедре отозвались возмущенной белой вспышкой. Гнолл внизу залаял уже в полный голос, и вскоре его лай подхватили другие. От сосен, не дождавшись никакой отмашки, коротко свистнуло. Марфа приняла решение самостоятельно, и в подножие серого языка, прямо в сухую смолистую подушку, красной злой звездой ушел заряд ракетницы.

Настил мгновенно вспыхнул, взвиваясь в сумерки широкой пламенной дланью, и, буквально через несколько мгновений, склон вздрогнул.

Прожив всю жизнь в городе и бывая лишь в окрестных лесах равнины, я никогда не видел ничего подобного. Серый язык осыпи будто вздохнул и поплыл. Сначала лениво, по-кошачьи, а затем разом, с нарастающим костяным грохотом, сорвался вниз. Пыльный вал, бумажными стаканчиками сминая шатры, прокатился по северному краю поселения; скотина в загоне омерзительно протяжно завизжала; серые фигуры брызнули во все стороны прочь от катящихся глыб. Дым и пыль, послушные новому южному ветру, тяжелой стеной поволоклись на север, прямо через «логово» и попутно пряча в себе половину мира.

— Давай! — рявкнул снизу Евгений, уже не таясь, и они с Коляном рванули по прогалине.

Коридор-ловушка был пуст. Находившиеся в засаде гноллы, лежавшие мордами к югу, сорвались на грохот и бросились к рушащемуся краю гнезда.

Евгений добежал первым. Я видел сверху, как блеснул его нож, как поползли, отпадая, веревки, как Колян подхватил обвисшую Лизу на руки.

Тридцать секунд. Им нужно было всего тридцать секунд, и двадцать из них судьба, если она существовала в этом мире, подарила им от щедрот своей ироничной души.

На двадцать первой ее благосклонность иссякла, и из пыльной завесы вышел шаман.

Он, с ног до головы, был весь в крови и в серой пудре. Монстр припадал на одну лапу, но при этом весьма резво шел вперед, в то время, как золотая мошкара вокруг его посоха взвилась бешеным роем. Облезлая морда повернулась. Даже не к Евгению или к Лизе. А выше. К гребню. По камням и кустам. Через верхушки деревьев. Прямиком ко мне.

Он меня учуял.

Посох ударил в землю, на мгновение мне показалось, что я различил зазмеившиеся символы, поплывшие вокруг навершия, но уже следующим ударом сердца мне было совсем не до этого краткосрочного наваждения.

Воздух над прогалиной сгустился в полупрозрачную золотую лапу. Ту самую, преследовавшую меня несколько дней не в самых лучших воспоминаниях, только теперь она разворачивалась вовсе не над его сородичами, любителями косплеить тварей из «Берсерка».

Евгений с Коляном и Лизой как раз выходили на открытое пространство.

Шаман, глядя мне прямо в глаза, широко усмехнулся, обнажая острые, почти рыбьи, зубы и клыки.

— Бегите! — заорал я, что было сил.

Золотая лапа, размером с банкетный фуршетный стол, ухнула вниз.