Есть такая штука в плохих фильмах ужасов: герой замирает посреди темной комнаты, и весь зал кричит ему в экран — «не дыши, идиот». Сейчас место идиота в кадре занял я. Вот только орать мне оказалось как-то некому.

Мы лежали за поваленным стволом, четверо взрослых мужиков, вжавшись животами в холодную землю и седой влажный мох. Ствол был толстый, в два обхвата, насквозь прогнивший и поросший лишайником. За ним, шагах в десяти, может, в пятнадцати, деловито возились гноллы.

Они уже освежевали кабана. Того самого, которого Евгений подранил в лощине; того самого, что должен был стать нашим ужином на несколько голодных дней. Побочный квест «добудь мяса и вернись героем» уверенно проваливался, еще и с особым цинизмом. Серые твари потрошили тушу умелыми, отработанными движениями. Содранные бивни-пластины валялись поодаль, тусклые, как старая бронза. Бока зверя они вспороли на удивление ровно, без единого рывка или лишнего шороха.

Я где-то видел документалку про то, как стая волков загоняет лося и разделывает добычу. Сейчас в трех метрах от меня крутили ту же передачу, только вживую и без уютного голоса диктора за кадром.

Ветер дул нам в лицо. Только это нас пока и спасало — он сносил наш запах назад, в ельник, прочь от чутких серых ноздрей. Весьма тонкая, ненадежная преграда между нами и очень скверной смертью. Я лежал и думал о том, что вся моя жизнь сейчас зависит от воли своенравного физического явления.

Наушник из левого уха я вытащил еще в лощине. Без привычной спасительной пленки музыки чужой лес наваливался на меня всеми звуками сразу. Шорох молодого ельника за спиной. Влажное чавканье, с которым когти входили в кабанье мясо. И где-то на самой грани слышимого — Шепот ветра, который я так и не отпустил с самой прогалины.

Он гудел во мне ровной, натянутой нотой. Я держал его, сродни напряженной струне гитары, боясь шевельнуть даже пальцем. Мана постепенно утекала, и я почти физически чувствовал, как опускается уровень в невидимом колодце где-то под ребрами.

«Vaernae in, aevolaeni kaeo», — сказал мне утром Патко на прощание, и, что бы это ни значило, я надеялся, что маги просто так ничего не говорят. И… вдруг он как-нибудь нас благословил. Ну или хотя бы пожелал быстрой смерти. Что, в текущей ситуации, все еще неприятно, но немного обнадеживающе.

«Сейчас они доедят, поднимутся и уйдут», — уговаривал я сам себя. — «А мы тихонько отползем в ельник».

Хороший был план. Простой. Из тех самых, что заранее обречены на провал.

Ветер стих.

Не сменил направление, не ослаб, а именно стих. Разом. Будто весь воздух в мире на одну секунду задержал дыхание вместе со мной. И в этом коротком затишье Шепот вдруг ожил. Ровная нота надломилась и ударила мне в виски скребущим, тревожным тоном. Тем самым, который нынешним утром предупредил меня за миг до хруста ветки.

Я понял все за долю мгновения до того, как все случилось.

Понял — и не успел.

Я дернул Андрея за рукав и вдавил ладонь в землю, пытаясь что-то этим сказать. Евгений рядом уже разворачивал плечи в сторону ельника. И ровно в этот миг из подлеска справа метнулся зверек. Тот самый, искрящийся мерзавец, с раздвоенным хвостом, которого мы спугнули еще на подходе. Он рванул через прогалину, рассыпая голубоватые искры, и сухие ветки затрещали под его лапками до неприличия громко.

— Злопамятная мразь, — скорбно прошептал я.

Ближайший гнолл вскинул морду.

Желтые глаза без белков скользнули по мне поверх гнилого ствола. Одно долгое мгновение мы смотрели друг на друга — человек и сказочный монстр, разделенные бревном и десятком шагов. Я увидел, как раздуваются его широкие ноздри. Как он наконец втягивает наш запах, который больше не уносил прочь предательский ветер.

Гнолл оскалился. И заорал. Или завыл. Или… да плевать.

— Валим! — рявкнул Евгений. — Ходу, парни!

Дальше время будто разбилось на бессмысленные осколки.

Они сорвались с места все разом, мгновенно превращаясьв серую визжащую лавину. По ушам ударил грохот лап по мерзлой земле, а мир перед нашими глазами сузился точно до оскаленных пастей. Я вскочил на ноги. Тесак каким-то образом уже лежал у меня в руке. Когда именно я успел перехватить рукоять поудобнее, память так и не подсказала.

Первый монстр налетел на Андрея. Мой друг ткнул копьем от бедра, как пару раз показывал Евгений. Кухонный нож на палке с неприятным чавканьем вошел твари под ключицу. Гнолл взвыл, рванулся вбок всей тушей, и тонкое древко с сухим треском переломилось пополам.

— Сзади! — заорал Павел.

Я крутанулся на месте. Прямо на меня летела крысиная морда. И все, что я видел, ограничивалось клыками, слюной и ржавым нагрудником на впалой груди. Не было времени, как в играх или в кино, чтобы полностью рассмотреть детали и погрузиться в антураж. Более того — тот самый антураж, очевидно, стремился погрузиться в меня самого.

Самодельный тесак с вбитым в дерево обломком косы устремился мне в висок. Я нырнул вниз. Лезвие свистнуло над макушкой и снесло воздух там, где секунду назад была моя голова.

Я тут же, снизу вверх, наугад ткнул тесаком. Даже, судя по ощущениям, попал во что-то. Бедро или живот — так и не разобрал. Тварь зашипела, отшатнулась, а я выиграл себе полшага.

Рядом надрывался Павел. Его копье переломилось в первой же сшибке. Он отшвырнул бесполезный обломок, метнулся к поваленному стволу и обеими руками выдрал из гнилой древесины корявый сук толщиной с мое запястье. Развернулся он как раз вовремя.

— На, сука! — голос парня сорвался на визг, и сук с мокрым тяжелым хрустом врезался гноллу в скулу.

Я помню… Кровь. Грязь. Серую шерсть, клочьями разлетевшуюся в сторону. Пахло мокрой псиной, гнилью и горячим железом, и эта вонь забивала ноздри; лезла в самое горло.

Евгений же дрался, в отличие от нас, молча. В этом и было самое жуткое — он не кричал и не рычал, а просто двигался. Большой нож в его руке сверкал короткими и даже в чем-то экономными бликами. Без всякого замаха, без единого лишнего движения. Один гнолл осел на колени, держась за распоротое горло, а между его серых пальцев толчками забила темная кровь. Военный же уже разворачивался к следующему.

Меньше чем за пару секунд прогалина превратилась в одну сплошную кашу из тел и звуков. Кто-то рычал, кто-то визжал, кто-то хрипло, без единого внятного слова бранился. Кажется, это был я сам.

Проклятье… освежеванная туша кабана валялась в самом центре этой свалки, и мы топтались прямо по ней; затем по скользкому от крови мху и, вдобавок, по брошенному чужому оружию.

Я дрался, отчаянно пытаясь не позволить чужим клыкам порвать свое горло, и попутно видел все разом. Пусть и рваными вспышками, будто кто-то крутил стробоскоп в дешевом клубе.

Вот первая вспышка. Андрей, оставшийся без копья, отбивается голым обломком древка. Тычет острым сколом твари в морду, затем отступает на шаг в сторону и тычет снова. Его костяшки на сжатых кулаках уже побелели до синевы. Лицо перекошено в какой-то отвратной гримасе. Совсем не геройством, нет, самым обыкновенным человеческим ужасом пополам с его ослиным упрямством.

Вот следующая: гнолл достает Павла когтями по плечу. Куртка парня лопается, расходится по швам и тут же темнеет от крови. Но Павел не отступает ни на шаг. Он ревет, куда больше от ярости, чем из-за боли, и обрушивает свой сук на серую башку сверху вниз. Наваливается всем весом, и бьет еще раз, и еще, пока тварь не перестает дергаться под ударами.

Затем еще: Евгений плавным шагом уходит с линии удара, перехватывает занесенную лапу у самого запястья и коротко, резко бьет снизу. Он загоняет нож под ребра, по самую рукоять, а затем еще и проворачивает лезвие. Гнолл медленно складывается пополам без единого звука, если не принимать в расчет глухое бульканье в груди.

Еще одна тварь обходит свалку по краю и кидается на Евгения со спины. Я хотел было крикнуть, но опять не успевал. И как только в кино успевают переговариваться во время драки?

Евгений, оборачиваясь, будто почуяв удар затылком, сделал короткий шаг вбок, и гнолл по инерции пролетел мимо. Прямо на выставленный обломок древка в руках Андрея. Раздался хрип, затем два коротких рывка, а потом наступила тишина.

— Минус еще один! — прогремел Андрей, и сквозь ужас в его голосе прорывалось что-то дикое, мне прежде совсем незнакомое.

А в этот момент передо мной плясал мой собственный противник.

Этот оказался быстрым. Слишком быстрым для полутораметровой груды какого-то хлама и серой шерсти. Зазубренный тесак свистел то слева, то справа, и я только и успевал отступать, парировать, подставлять под удары плоскость лезвия. Рука немела от каждой сшибки; отдача гуляла до самого плеча. В какой-то момент я пропустил его выпад. Когти левой лапы вспороли штанину на бедре, прошлись по коже, и бок ноги обожгло резкой, злой болью.

Я зашипел сквозь зубы и едва не выронил тесак.

Я отшатнулся, поймал равновесие и рубанул в ответ. Наотмашь. Без какой-либо конкретной цели. Просто на одной только злости. Лезвие с противным скрежетом скользнуло по ржавому нагруднику, и тварь клацнула зубами у самого моего лица. Я пятился к поваленному стволу. Шаг за шагом. Предательская, блядская пятка зацепилась за торчащий из мха корень. Меня качнуло, повело назад и ровно в этот миг гнолл прыгнул.

— Арчи, осторожно! — рявкнул сзади Павел.

Опять же — слишком поздно. Я уже завалился на спину. Но, забавным образом, падение меня и спасло. Зазубренное лезвие распороло воздух там, где мгновением прежде маячила моя грудь. Я выбросил вперед ногу, впечатал ту самую пятку (пусть хоть какую-то пользу принесет) твари в колено, и гнолла с воем качнуло вбок. Кое-как, на локтях, я отполз в сторону и вскарабкался на ноги.

— Арч! — голос Андрея откуда-то слева. — Арч, держись!

«Держусь», — огрызнулся я мысленно. — «А куда мне, спрашивается, деваться».

Где-то на самом краю сознания билась отрезвляющая, ледяная мысль. Та самая, которую Андрей твердил мне с первого же дня. Это не игра. Тут нет ни респауна, ни сохранений. Умрешь — и все, никакой перезагрузки не будет. Финита. Никогда еще эта простая мысль не звучала во мне так оглушительно громко.

Мой гнолл оскалил желтые клыки, дохнул мне в лицо тухлятиной и занес тесак для последнего, добивающего удара. Замахнулась тварь широко, от души, прям от самого плеча.

И на долю секунды тварь открылась.

Мой взгляд жадно впился в его левый бок. В узкую полоску голой шерсти между задранной лапой и нижней кромкой ржавого нагрудника.

Тело среагировало быстрее мозга, ну или мозг быстрее сознания. Без разницы.

Я шагнул вперед — не назад, как все эти бесконечные секунды, а вперед, твари навстречу, — и всадил тесак в открывшийся бок.

Это было совсем не похоже на игру.

Лезвие тяжело вошло внутрь вязкой плоти, преодолев сопротивление, через что-то плотное и упругое; нечто отчаянно не желавшее пускать внутрь сталь. Гнолл захрипел прямо на моих руках. Заплевался горячей, мокрой, отвратительной слюной. Его желтые глаза широко распахнулись, и в них плеснулось что-то почти человеческое. Удивление, может, или просто неверие в то, что он вот-вот умрет. Лапа с занесенным тесаком обмякла, и чужое оружие звякнуло о камень.

Я рванул лезвие на себя. Тварь повело, серые колени подломились, и она тяжело осела на землю, скребя когтями по мху. Черно-бурая кровь толчками полилась мне на руку. Горячая. Неприятно горячая. И пахла она медью пополам с псиной.

Меня замутило до самого нутра. Я с усилием сглотнул вязкую слюну.

— Этот готов! — выдохнул я непонятно зачем. Может, просто чтобы услышать собственный голос. Чтобы убедиться, что еще жив.

Вокруг все постепенно успокаивалось. Гноллов оставалось все меньше. Евгений добивал кого-то в стороне, Павел теснил последнего к самой стене ельника, а Андрей, окровавленный непонятно своей или чужой кровью, но вроде как целый, успел подобрать с земли чужой зазубренный тесак и держал его перед собой обеими руками.

Мы побеждали. Кое-как, грязно, на одном тупом упрямстве — но побеждали. И ракетница все еще висела у Евгения на поясе нетронутой.

На один короткий, обманчивый удар сердца мне показалось, что мы выкарабкаемся.

И тут же краем глаза я уловил движение в кустах.

Не там, где кипела свалка. В стороне, у самой стены молодого ельника, в густой тени присел еще один гнолл. Этот ублюдок не лез в драку. Он горбился над чем-то длинным и изогнутым, и я не сразу сообразил, что это лук. Грубый, кривой, перетянутый жилами, но настоящий боевой лук. Тварь уже натягивала тетиву.

Костяной наконечник смотрел Андрею точно в спину.

Андюрха стоял ко мне вполоборота, спиной к стрелку, и добивал теснимого гнолла. Он не видел, не мог видеть твари в кустах.

— Лучник! — Евгений заметил его в ту же секунду, что и я.

Военный не стал кричать дважды. Его рука метнулась к поясу, рванула ракетницу из крепления и вскинула толстый ствол к ельнику. Дуло тут же впилось в сторону темной горбатой фигуры.

И тут время практически остановилось.

Я видел, как срывается с тетивы стрела. Тонкая, темная, с неровным растрепанным оперением, она слегка извивалась в воздухе. Видел, как в тот же самый миг из ракетницы вырывается огонь, и навстречу стреле, разматывая за собой дымный хвост, устремляется сигнальный заряд. Они летели друг другу навстречу, в считанных метрах над прогалиной, по сходящимся линиям — стрела к моему другу, ракета к стрелку.

Вот только они разминулись.

Конечно, они разминулись…

Ракета, сбившая стрелу?

Андрей был прав — мы ведь не в игре.

Два снаряда прошли в локте один от другого. Стрела понеслась дальше, к спине Андрея, а ракета ушла мимо. Я смотрел на это, и в груди все оборвалось. Рухнуло куда-то вниз, потому как я уже знал. Знал, что не успеваю. Что никто из нас не успевает.

— Андрей! Ложись! — срывая горло, заорал я что было мочи.

Он начал поворачиваться. Медленно, бесконечно медленно, как поворачиваются люди в том самом, дурацком фильме ужасов. Слишком поздно. Стрела уже почти дотянулась до его лопатки.

И тогда я услышал что-то.

В грохоте ракетницы, ударившем где-то сбоку. В треске сгорающего заряда. В визге гноллов. И, сквозь все это разом, в шепоте леса, который вдруг хлынул мне в уши приливом, я услышал слово.

Я не возьмусь ни написать его, ни попробовать произнести. У него ведь даже не было букв. Его невозможно было выговорить ртом. Мой язык, мои губы попросту не повернулись бы так, не сложили бы этот звук, одновременно знакомый до дрожи и совершенно чужой. Будто я знал его всю свою жизнь, но при этом впервые услышал в то самое мгновение. Будто оно всегда лежало где-то у меня под черепушкой и только ждало, когда я наконец перестану думать и просто позову.

И я позвал.

Не горлом. Скорее криком, который выпрыгнул прямо из груди. Минуя глотку, минуя все то, чем кричат обычные люди. Я выбросил вперед руку, растопырив пальцы, сам до конца не понимая, зачем это делаю.

С кончиков пальцев сорвался ветер.

Он клубился и закручивался спиралью. В его прозрачных завихрениях горели оранжевые искры — теплые, живые, цвета кострового пламени. Порыв наискось пронесся через всю прогалину, поймал стрелу у самой спины Андрея, подхватил ту легче, чем осенний вихрь подхватывает сухой лист, а затем швырнул высоко вверх. Стрела, кувыркаясь через оперение, унеслась в серое небо и пропала где-то в кронах елей.

Андрей рухнул в траву ничком.

Целый.

А меня повело.

Что-то лопнуло внутри. Аккурат там, где только что гудела натянутая струна Шепота. Колодец, из которого я мгновение назад зачерпнул полной горстью, оказался пуст. Совсем. До самого каменистого дна. Ноги вдруг стали ватными, земля как-то вальяжно качнулась подо мной, и последнее, что я успел увидеть, опуская взгляд на собственную руку, это то, как снова ожили чернила.

Татуировка двигалась. Черные линии перетекали под кожей, складывались в новый, незнакомый узор, и в углу метки, там, где раньше пустовало, проступали свежие, четкие знаки.

Метка сложилась в новые строчки, которые я успел прочесть прежде, чем темнота спеленала меня неприступными объятьями:

'Класс: Маг драконьей крови

Мана: 0(4)

Знание: Шепот ветра (начало)

Слова: Порыв ветра

Заклинания: нет

Талант: огонь и ветер'

А потом все погасло.

* * *

Я выплывал из черноты так же медленно, как всплывает со дна утопленник, которого в последний момент передумали топить.

Сначала появился потолок. Дощатый, низкий и до боли знакомый. Так выглядел потолок нашего лазарета. Потом в ноздри ударил запах. Спирт, горьковатый травяной отвар, чужой пот и едва уловимая нотка персиковых духов. Ну а следом пришла незваная гостья. Меня скрутила резкая боль. Разом и со всех сторон, будто измученное тело только и ждало, когда хозяин очнется, чтобы предъявить ему полный счет за все выкрутасы.

Было темно.

Глубокая ночь уже хозяйничала за маленьким окном, протягивая на дощатом полу бледную полосу тонкого лунного света. В палате теплился один-единственный огарок свечи, оплывший уже почти до самого основания.

На стуле у моей койки спала Наталья. Она сидела, неудобно подвернув под себя ноги и уронив голову на грудь. Темно-каштановые волосы упали ей на лицо. А рядом с ней, придвинув второй стул вплотную и обхватив девушку одной рукой за бедра, спал Андрей. Голова его лежала у Натальи на плече, и во сне его лицо разгладилось, показавшись совсем мальчишеским — таким, каким я помнил его с тех давних дворовых лет.

Андрей был жив. Целый, относительно невредимый, спящий в обнимку со своей невестой. Стрела так и не вошла ему между лопаток. Я успел. Каким-то совершенно немыслимым образом я все-таки успел.

Осторожно, чтобы не потревожить спящих, я приподнял над одеялом левую руку.

Метка была на месте. Линии замерли и успокоились, сложившись в новый, незнакомый мне рисунок. Я всмотрелся в привычный уголок и не сразу поверил собственным глазам.

«Мана: 1(6)»

На меня, в ответ, зорко поглядывала единица. Не ноль. Мана возвращалась. Почему? Отличный вопрос.

Но меня в равной степени заботил максимум в скобках… Раньше на этом месте стояла честная четверка. Теперь же там горела шестерка.

Я сглотнул и тут же пожалел об этом. Горло саднило так, будто я и впрямь орал тем странным словом во всю мощь легких. Хоть и точно помню, что так и не разомкнул губ.

— «Жаль, полосы здоровья нет», — съязвил я сам себе и решил проверить, что именно болит.

Под одеялом обнаружилась тугая повязка на бедре. Несколько швов, судя по тому, как неприятно стягивало кожу при каждом движении. При этом все тело походило на один сплошной наливающийся синяк. А на левом плече, под рубахой, саднили следы укуса: четыре желтых клыка оставили там свою размашистую подпись.

И еще одна мысль кольнула меня холодком, разом прогнав подступившее было тепло. Они видели. Андрей, Евгений, Павел — все они видели, как с моих пальцев сорвался оранжевый ветер. Завтра меня обязательно ждали неудобные вопросы. Много неудобных вопросов.

Но это завтра.

Не сейчас.

Мой смартфон лежал на табурете рядом с койкой. Кто-то заботливо принес его из вещей. Треснувший экран, все те же заиндевевшие семьдесят с лишним процентов заряда, которые не сдвигались с места уже восьмой день подряд. Наушники свернулись рядом маленькой черной змейкой.

Я нашарил их непослушными пальцами и вставил сразу оба — впервые за долгое время сразу оба, потому что слушать чужой ночной лес сегодня не хотелось совершенно. Нажал на кнопку прослушивания, и аппарат тут же подкинул случайный трек.

Melon Soul, «Огни Родного дома».

Тихая мелодия влилась мне в уши, обняла со всех сторон, укрывая ничуть не менее теплым одеялом, чем то, под которым я и так лежал. Я прикрыл глаза и просто слушал, ни о чем не думая, и впервые за восемь бесконечных дней мне не было ни страшно, ни одиноко.

Странная все-таки вещь.

На ноге у меня темнело несколько свежих швов. Синяки расцветали по телу всеми оттенками позднего заката. На плече остались следы чужих клыков, а где-то в трех часах ходьбы отсюда жило целое стойбище тварей, которые с большим удовольствием доделали бы начатое. И, вероятно, именно об этом, учитывая грохот от ракетницы, скоро и подумают.

Я едва не умер этим днем.

Андрей тоже едва было не сыграл в ящик.

И все-таки. Может быть, именно сегодня — избитый, израненный, в чужом лазарете под чужой луной — я чувствовал себя более живым, чем когда-либо прежде за все свои двадцать два года.