В октябре прошлого года Дюшан привлек мое внимание к так называемым хэппенингам, которые часто устраиваются в Нью-Йорке на весьма примечательных местах. Хэппенинг, который я посетил, состоялся на задворках одного небоскреба, самой большой ночлежки (отель Миллз), 1200 комнатушек для беднейших, 50 центов за ночь. Посреди заднего двора этой чудовищной шахты хэппенингер Алан Кэпроу²⁶⁵ и его сотрудники построили огромное сооружение высотой в пять этажей, облицованное черной бумагой, картоном и мешковиной, к верхней платформе этого сооружения вели две лестницы. Намного выше каркаса, далеко наверху парил так же облицованный черным огромный купол, заслоняющий ночное небо (см. илл. 113).

Около 200 зрителей стояли вокруг этой воображаемой тюрьмы, со стен которой на нас смотрели вниз сотни зарешеченных окон размером сантиметров в 50. Нам раздали веники, и публика начала подметать пол, устланный газетными клочками и прочим мусором. Когда всё было чисто, с неба внезапно посыпался град дочерна обгоревших обрывков бумаги, который сопровождался ревущими сиренами и барабанной дробью. Бумаги валилось всё больше, на нас падали с ночного неба пустые мешки и коробки… когда внимание привлек велосипедист, медленно круживший вокруг гигантского сооружения в центре, он кружил и кружил (непрерывно до конца вечера). Откуда ни возьмись вылетела автомобильная шина, подвешенная на проволочном канате, и ударила по большим коробкам на вершине сооружения, и те посыпались на нас. – Офелия в белом одеянии, приставив к уху портативный радиоприемник, принялась танцевать под его музыку вокруг сооружения, которое теперь казалось жертвенным алтарем. Протанцевав несколько кругов, она вскарабкалась хорошенькими ножками по лестнице на самый верх сооружения. Ужасные звуки сирен. За ней сразу увязались два фотографа, которые быстрым темпом взбирались за ней по обеим лестницам. Уже добравшись до середины, один из них выронил свою камеру и вынужден был снова спуститься за ней. Наверху Офелию фотографировали в соблазнительных позах, но снизу были видны только ее ноги. Ужасный бумажный дождь, раскаты грома, рев и визг… и купол сверху начал медленно опускаться, пока не накрыл Офелию, фотографов, коробки и автомобильные шины. Жертва была закончена.

Ритуал! Скомпонованный ритмически, пространственно, цветом, движениями, он в силу места события содержал в себе нечто жуткое, захватывающее, хотя смысл этого «действа» не давал разуму ничего или очень мало. Эта связь изображения, драматической композиции, цвета и звука вызывала в памяти всё творчество Кандинского, Балля и др. Она требовала сотрудничества публики.

Разумеется: хэппенинги – не картины, но они близки к изобразительному искусству в традиционном смысле – и могут считаться дада. Случайное двигалось в царстве запланированных форм и двигало нас.

Позднее в кафе я говорил с Кэпроу. Мы хорошо понимали друг друга. В письме из Нью-Йорка он писал мне полгода спустя: «Поп-арт всё еще в полном расцвете и иногда хорош; по большей части, конечно, дешевый, как во всяком так называемом течении, но я думаю, он скоро станет чем-то другим, чем-то правильным. Вот увидите».

Культурный пессимизм, приведший к поп-арту, к самоотречению в Ничто, не мог полностью погубить искусство в его трансцендентальном значении. Человек всё еще утверждает себя. Как художник, он продолжает жить и здесь в таких личностях, как Алан Кэпроу, как Тенгли²⁶⁶ – эта смесь бизнесмена, ярмарочного клоуна и гения, – в медитативных числовых картинах Джаспера Джонса²⁶⁷, в Хиггинсе (см. илл. 111), Бонтеку²⁶⁸, Дайне²⁶⁹, Раушенберге, Сезаре²⁷⁰, в ножах и вилках Армана²⁷¹ и в некоторых других одаренных изобретательностью художниках. Они всё еще держат связь с образцами антиискусства дада, которые иногда свободно и творчески варьируются, иногда, правда, разграбляются до осквернения трупа. От Италии до Исландии, от Испании до Японии проявляются одинаковые симптомы, документально подтверждая неизбежность такой постановки проблемы. Заклинать против этого старых или новых мастеров – не помогает. То, что мы здесь видим и переживаем, это МЫ СЕГОДНЯ!?

150 лет назад Гёте заставил своего Фауста заключить с дьяволом пакт:

Сегодня дьявол выполнил этот пакт, он подтверждается отчаянно-воодушевленным упоением «прекрасного мгновения» поп-арта. Выберемся ли мы отсюда, как минимум под вопросом. Подтвердим ли мы, как старый слепой Фауст, нашу человечность трансцендентально и найдем ли ее подтвержденной? Мне кажется: всё, что мы можем сделать, это осознавать, как далеко и куда – вперед или назад – мы должны передвинуть границы нашей человечности. Где лежит для нас то «равновесие между небом и адом».

Науки развиваются от одной гипотезы к другой, а сегодняшнее искусство, похоже, шатко движется от одного рецепта успеха к другому. И всё же это лишь на поверхности. «Творение сохраняется в обломках и под руинами мира, который сам вряд ли еще сможет быть выраженным». (В. Вейдле в “L’Immortalité des Muses”)²⁷³. Под «поверхностью» стремление продолжается: самоотречение отдельного человека в служении внутреннему, морально-обязательному убеждению – будь то поп-арт или классика. Никто не может сказать, когда, где и из какого угла непрерывное стремление человека к истинному образу себя самого снова прорвется из этого вакуума. Я хотел бы верить в то, что оно прорвется и в антиискусстве.