Оставлять полуспрессованные автомобили как есть, экспонировать помятые автомобильные крылья, заново их расписав. Голую девушку как следует вымыть, окунуть ее в краску и катать по полотну. Показывать чучело куклы в детской коляске. Устраивать музыкальное представление, в котором пианист в течение 10 минут сидит перед фортепьяно и не играет. Играть театральный спектакль, в котором ничего не происходит. Кормить плюшевого мишку взбитыми яичными белками, подвешивать картофелину на шнур старинного ватер-клозета, направлять посетителей музея в абсолютно темный лабиринт, в узких проходах которого один из них получает вывих ступни. Оборудовать выставочный зал музыкальными автоматами, надувными животными и искусственным прудом для купания, в другом зале подвесить мебель к потолку, а картины вроде «Галактики» а ля Кислер²⁵⁹ разложить на полу. Устроить тир, где зритель может стрелять в крутящийся баллон с краской: в случае попадания краска заливает огромную скульптуру с названием «Мой вклад в произведение искусства», и т. д., и т. д.

Курящие горы, шаткие крепости, говорящие фаллосы – вся ярмарка успешно распродана.

Все эти провокации (а они вовсе никакие не провокации) перещеголяли бы дада, если бы дада давно уже не оставило поле боя. Напрашивается вывод, что сегодня людям необходимо нечто осязаемое, предметный материальный объект, за который можно ухватиться в поиске опоры для самоутверждения в собственной земной реальности. Как будто в наши дни человек может самоутвердиться только через контакт со своими пятью чувствами, поскольку в нем самом всё исчезло и стало ненадежным. Пустота, которая пробивается наружу, потребность доказать свое существование в объекте, поскольку субьект – сам человек – пропал.

Страсть, радостный энтузиазм вокруг происходящего – доказательство необходимости такого смещения как «последней надежды». Разве это не печально?.. Как бы весело это ни выглядело.

В этом переплетении различных влияний и эффектных трюков, спонтанностей и ярмарочной шумихи существенное место занимает внезапная находка. Съеденный завтрак возлюбленной наклеить на поднос, поднос поставить на стул, а стул подвесить на стену (где раньше висела репродукция Сикстинской мадонны или хотя бы Швиттерс, который теперь – из-за близкого происхождения – обозначен и заклеймен как реакционер). Это действует успокоительно: видеть, что есть яйца, кофе и сигареты. Сорок два года назад Иван Пуни наклеил на холст пустую тарелку (как чей-то завтрак?). Но в 1918 г. Россия находилась посреди революции, одна картофелина в день – это было много. Пустая тарелка была вызовом (чему бы то ни было), солидный завтрак – удовлетворение чего бы то ни было, и кого бы то ни было. Повторение темы через сорок лет не улучшает ее, а лишает смысла, демонстрирует «опустошенное существование», вакуум.

Наша современность (мы?) стала такой охочей до современности, что для нас священна даже крышка унитаза, мы хотим не только видеть ее на картине, но и иметь ее в реальности.

Это мое афористическое преувеличение словно по волшебству стало реальностью. Ман Рэй «выставил» ее в качестве ударного экспоната, выбрав для нее французское название “Marteau”²⁶⁰ (см. илл. 110). Но он имел на это привилегию. Ведь еще 50 лет назад, в то время, когда он подвергался бессовестным нападкам, он уже делал то, что сегодня стало признаваться как заслуга. Его крышка унитаза – это «анти садовый гном», констатация того, куда мы пришли сегодня, как в искусстве, так и в антиискусстве.

В лондонской «Таймс» кто-то написал, что мы с нашим неодада скатились в искусстве – от 150-летней культуры вина до культуры кока-колы. Правда, течение неодада распространено в Англии, Франции, Германии и Швейцарии, а кока-кола, как мне кажется, все-таки по сути американское понятие. Не потому, что оно здесь возникло (слово поп-арт пошло от англичанина Эллоуэя²⁶¹), а потому, что оно нацелено на заводскую штамповку нашего образа жизни и способа мышления, потому что оно сделало ширпотреб предметом притяжения – и даже любви и восхищения. На месте садовых гномов вчерашнего дня – сегодняшние банки из-под пива, отходы технической цивилизации всех видов, стиль 20-го века (?) с его продуктами и средствами, с его умом и нездоровым образом мысли, с его сюжетами и подонками как новым ландшафтом.

В каталоге галереи Сиднея Джениса в Нью-Йорке «Новые реалисты» среди 54 выставленных произведений насчитывалось с десяток работ, связанных с продуктами питания. Ольденбург: Плита и кухонный шкаф; Райс: Супермаркет; Ротелла: Кофейные чашки; Тибо: Салаты, бутерброды и десерт; Индиана: Ломоть черного хлеба с требованием: “Etat!” (Ешь!); – Вессельман: Натюрморт с гамбургером, кофе, томатным соусом и т. д.; – Атфелд: Ночной столик с содержимым; – Сегал: Обеденный стол. Наряду с этим есть цветные губки, ножи и вилки, но также секс: 30 Мэрилин Монро на одной картине²⁶².

Если посмотреть со стороны, эти новые поп-люди избрали себе Марселя Дюшана в качестве святого и покровителя и по справедливости поставили его в почетную нишу. Но Дюшан из этой ниши быстро вышел. В одном письме от 10 ноября 1962 г. он пишет мне: «Это неодада, которое теперь называет себя новым реализмом, поп-артом, коллажем и т. д., есть дешевое развлечение и живет тем, что делало дада. Когда я открыл „реди-мейды“, я замышлял обескуражить эстетический балаган. А они в неодада используют реди-мейды, чтобы открыть в них „эстетическую ценность“! Я бросал им в лицо как вызов сушилку для бутылок и писсуар, а они теперь любуются ими как эстетической красотой».