Интеллектуальная и моральная ситуация сегодняшнего дня похожа на ситуацию сорокалетней давности. Вероятно, фатализм отрицания жизни сегодня выражен сильнее… по отношению к миру, который стал еще бессмысленнее, «вправить который вряд ли еще возможно». Однако этот мир еще дает искусству хотя бы возможность внести разрядку в искаженную картину эмоций. «Поскольку банкротство идей пролистало образ человека до самого сокровенного слоя, наружу патологическим образом проступают инстинкты и задние планы. Поскольку ни искусство, ни политика или вероисповедание не справляются с этим прорывом дамбы, остается лишь вранье да поза». (Хуго Балль).
Новое дада, которое соответствует этому фатальному времени, находит столь мощное эхо, пожалуй, потому, что оно есть «внутренний голос», который зовет… хотя этот голос есть голос Ничто. Зигмунд Фрейд предостерегал более полувека тому назад: «В настоящий момент – если кто-то сомневается в смысле и ценности жизни, то он болен». Мы больны?
Всё больше и больше людей идут к психоаналитикам, потому что они сомневаются в смысле и ценности жизни, поскольку они живут в экзистенциальном вакууме.
«Всё чаще, – говорит психиатр д-р Френкель в “Time Magazine”, – приходится консультировать пациентов, болезнь которых состоит в том, что они больше не видят смысла в жизни. С одной стороны, мы разрушили инстинктивную уверенность животного мира (к которому мы принадлежим), а с другой стороны, мы потеряли общественную сплоченность и традицию. Сегодня ни инстинкт не подсказывает человеку, что ему делать, ни общая традиция не задает ему направление. Скоро он вообще не будет знать, чего он, собственно, хочет, и потому будет брошен в замешательстве.
В этом замешательстве творческие силы последнего поколения художников отчаялись на насильственный акт и попытались из НИЧЕГО сделать НЕЧТО – хоть на каком‑то уровне. Почему они это делали – вот что мне хотелось узнать.
Я познакомился с молодым, около двадцати пяти лет, художником поп-арта Лихтенштейном 258, чьи огромные увеличения “Comic Strips” вызвали мое любопытство. Мне интересно было узнать у него самого идею подобного рода картин и историю возникновения этой идеи.
Он рассказал мне следующее: одноклассники его маленького сына спросили у того, кто его отец. Художник? Что за художник? Абстрактный экспрессионист! Ага, сказали одноклассники, это тот, кто не умеет рисовать и поэтому малюет абстракции! Маленький Лихтенштейн пришел домой в слезах и укорил отца, что тот не умеет рисовать. Отец Лихтенштейн успокоил его: это неправда. И нарисовал ему огромного Микки-мауса, в точности такого, как в комиксах, каким его знал сын. Но этого оказалось мало, отец должен был также показать, что он умеет рисовать и людей. Так папа Л. нарисовал огромного Джорджа Вашингтона в стиле комиксов. Этого было достаточно!
Но самым примечательным было то, что это понравилось не только маленькому Л., но и большому Л. Тут Лихтенштейн начал вовсю играть с увеличением комиксных картинок. Это принесло ему удовлетворение, и он имитировал не только сами комиксы, но и растр газетной печати. Пришли друзья и тоже сочли это интересным… и вот, внезапно Л. обрел свой почерк, простой, здоровый, естественный почерк, который на самом деле был «почерком шестилетних» – и сделал его «знаменитым».
Антиэстетическая декларация реди-мейда, кощунства Пикабиа теперь являются в неодада – как в вышивке крестом или в выжигании по дереву, как комиксы или спрессованные кузова автомобилей. Они больше не А-искусство и не антиискусство, они стали объектами удовольствия. То, что они пробуждают в фантазии наблюдателя, не поднимается выше уровня детского конструктора или садовых гномов. Удовольствие публике доставляет детская комната, которой им так не хватает, пусть она и приправлена экспромтами борзописцев от искусства, ловко рассуждающих о неореализме, неофункционализме, неодада и еще бог знает о чём. Это стало романтикой, перетолкованной из дада-сюрреалистического опыта. Эта романтика дает возможность удобно рассмотреть предметы. Из безусловного возмущения получилась безусловная приспособленность, в которой Дюшановы лопаты, сушилка для бутылок и писсуар могут быть спокойно оценены эстетически… именно это Дюшан пятьдесят лет назад язвительно высмеивал. Анти превратилось в подушку для отдыха, на которую обыватель и коллекционер искусства могли уютно откинуться. Как если бы человек – после столь обильных духовных усилий кубизма, дада, сюрреализма, абстракционизма, экспрессионизма, ташизма – истосковался по отдыху, по возможности расслабиться и не вымучивать из себя модные гримасы. Кого можно в этом упрекнуть?!