Профессор Роджер Шэттак 263, которого я слушал на симпозиуме во время выставки коллажей в нью-йоркском Музее современного искусства, с наибольшей ясностью определил истинную проблему неодадаизма. Он исходил при этом из тех вопросов, на которые Марсель Дюшан за пятьдесят лет до этого нашел свой дада-ответ в виде реди-мейда – угольная лопата, колесо, писсуар.
Какого-нибудь Сезанна, какого-нибудь Пикассо, например, – говорил он, – можно как всякое произведение искусства время от времени снова рассматривать и всякий раз получать новые ощущения, эмоции, новые переживания и новый материал для медитаций. Произведение искусства не исчерпывается многократным рассматриванием, оно даже выигрывает от этого.
Совсем иное дело с угольной лопатой, колесом, писсуаром. Они не были предназначены Дюшаном для медитаций и художественных эмоций, они были предназначены для того, чтобы шокировать, вырвать или вышвырнуть зрителя из бессмысленности застойного созерцания искусства, традиционного переживания искусства. Но такой шок неповторим. При повторном разглядывании угольная лопата, колесо и т. д. – это просто предметы обихода без каких-либо импликаций, стоят ли они в жилище на своем функциональном месте или претенциозно выставлены на выставке. Итак, они больше никоим образом не имеют антиэстетической или антихудожественной функции, а только практическую. Их художественный, А-художественный или антихудожественный характер после первого шокирующего воздействия полностью израсходован. После этого их можно выбросить, поместить в какое-нибудь хранилище или снова использовать по функциональному назначению. Былое произведение (анти) искусства само, как выразился профессор Шэттак, возвращается в состояние нуля, отскакивает к мертвой точке.
Такие произведения могут – если они являются первенцами, как произведения Дюшана – храниться в музеях, как, например, в Смитсоновском институте старые самолеты. И для произведений искусства – однодневок неплохо было бы использовать что-то вроде места упокоения. Но такой музей стал бы музеем без искусства.
Ценность демонстраций Дюшана против искусства состояла в их одноразовости. Против традиционного вида фетишей искусства он выставлял антифетиш.
Теперь же в неодадаизме происходит попытка учредить шок как самоценность. Антифетишу пытаются снова придать атрибут искусства… Но работать с шокирующим воздействием, которое больше не вызывает шока, бессмысленно. Или, как выразился Брайан О’Доэрти, критик «Нью-Йорк Таймс» 31 октября 1963 г.: «Обыватель вгоняет авангардистов в конфуз». Он выводит их из себя тем, что реагирует уже вовсе не шоком, а удовольствием и раскошеливанием. Он покупает и развлекается. Другими словами, он вообще не верит бунту этих бунтарей, и в этом его с готовностью поддерживают антиквары и музеи.
Так что речь идет ни о каком не бунте, а о его противоположности: приспособлении к так называемому народному вкусу, умышленный возврат к садовым гномам. Или, как это выразил Хюльзенбек: «Искусство улицы, искусство маленького человека, хочется уйти подальше от последних идеалов… переносят, так сказать, атмосферу кафетерия (ресторана быстрого питания), сосисок и гамбургеров в художественный салон…», а Брайан О’Догерти: «Это ретроградная акция авангарда по отношению к массовой культуре, той массовой культуре, которая нагибает индивидуума под линию наименьшего общего знаменателя. И в самом деле: ее можно расценить как искусственную попытку „обогатить“ духовную бедность».