Плоды революции дада должны были собирать те, кто действительно был лучшим садовником и умел подрезать деревья (втайне желая, чтобы они выросли до неба!), строить планы и выполнять их. В котле бунта следовало поддерживать кипение, но многие повара, которые могли испортить кашу, были исключены. В конце необузданного распада в новом порядке возникла новая дисциплина и философия, ориентированная на позитивные цели: сюрреализм.

Изобретенное Аполлинером слово «сюрреализм» поначалу использовалось в качестве оружия, чтобы уничтожить дада. Когда Бретон утверждает, что был сюрреалистом, еще будучи дадаистом, это несомненно верно – до тех пор, пока это касается лично его. Правда, право на понятие «сюрреализм» в 1924 г. у него поначалу оспаривали Поль Дерме и Иван Голль, поскольку они исповедовали другой вид сюрреализма, однако с первым сюрреалистическим манифестом Бретона 1924 г., который подписали все, кто еще недавно был дадаистом, такие вопросы были улажены.

Сомнения могут посетить нас только когда Бретон распространяет понятие и идею сюрреализма также на факты, которые могли быть названы сюрреалистическими явно лишь постфактум.

«В номерах „Литтератюр“ с октября по декабрь 1919 г. под именами моим и Супо опубликованы первые три главы из „Магнитных полей“²⁴⁷. Здесь речь идет – без вопросов – о первой сюрреалистической (и ни в коем случае не дадаистской) публикации, ибо она – плод первого систематического обращения к технике автоматического письма». (Бретон. Entretiens. С. 56).

Каким образом документ 1919 г. должен стать сюрреализмом, совершенно непонятно. Ибо именно к способу письма, который Бретон обозначает как «автоматический», обращались, начиная с 1916 г., Балль, Арп, Сернер и Хюльзенбек в Цюрихе – как поодиночке, так и в совместной работе. «Бывало, – продолжает Бретон, – что этому – автоматическому – письму мы предавались по 8–10 часов подряд, это приносило нам бо́льшую часть наблюдений…» Это убедительно свидетельствует о методическом духе Бретона, но поиск более глубокого понимания в «автоматическом письме» не делает письмо, однако, «сюрреалистическим». Конечно, можно назвать их так сегодня – равно как и работы Арпа, Пикабиа, Ман Рэя, Макса Эрнста и т. д. называют сюрреалистическими, хотя они с 1916/18 гг. как были, так и остаются дада-реалистикой или сюр-дада-реализмом или чем-то подобным. Начальный сюрреализм кажется похожим на дада как одно яйцо на другое. Тон манифестов оставался тот же, и Дали в 1929 г. уверяет нас в заявлении, которое в точности ложится в русло дада: «Сюрреализм – это систематизация путаницы. Сюрреализм создает якобы порядок, но лишь так, что сама идея системы становится ассоциативно подозрительной. Сюрреализм деструктивен, но он разрушает лишь то, в чём он видит путы, ограничивающие наше ви́дение».

Сюрреализм сожрал и переварил дада. Такие каннибальские методы нередки в истории. А поскольку у сюрреализма был хороший желудок, свойства проглоченного полностью вошли в состав подкрепившегося организма. Вот и славно!

Ясно, что методика и дисциплина сюрреализма – во многом работа Бретона. Из взрывного дада он создал на рациональной основе иррациональное художественное движение, которое хотя и вобрало в себя дада, но дада-бунт канонизировало в строгой духовной дисциплине.

Однако Бретон не только перенял дада, но и повел его дальше, разрабатывая обширную теорию и методы, приобщив сюда сон и случайность вплоть до галлюцинации. Этот теоретический и методический фундамент и отличает сюрреализм от дада. Но как неизбежно было то, что недисциплинированность дада однажды вольется в теорию и дисциплину, которая обобщит его опыт, так же как и неизбежным было то, что теории с дисциплиной, доведенные до предела, приведут к академизму.

Ни дада, ни сюрреализм не являются обособленными явлениями. Их нельзя изолировать друг от друга, они обусловливают друг друга, как начало обусловливает конец, а конец обусловливает новое начало. В основе своей они есть единый взаимозависимый жизненный опыт, который, словно большая дуга, тянется от 1916 г. до середины Второй мировой войны; они есть ренессанс значения искусства, изменение кругозора, которое соответствует радикальному изменению нашей цивилизации. Всё это выросло естественным образом на том «лесном дичке» дада, который Бретон предлагал срубить, но плодами которого сюрреализм кормился после того, как окультурил его, обрезал и ухаживал за ним, так что его плоды, в конце концов, достигли потребительского успеха, который никогда не перепадал изначальному никогда. Оба движения имеют свое значение как мобилизация бессознательного в новый вид концепции искусства. Сюрреализм придал дада значение и смысл, дада дало сюрреализму жизнь.