В мае 1922 г. несколько дадаистов еще раз собрались вместе в Веймаре на празднике архитектурной и художественно-промышленной школы Баухаус. Там были ван Дусбург, Арп, Тцара, Швиттерс, я и другие – чтобы отметить прощание с дада (см. илл. 94). Тцара произносил надгробную речь в Веймаре, Йене и Ганновере, а Швиттерс напечатал ее в своем журнале «Мерц».

Из “Conference sur la fin de Dada”²⁴² в Веймаре, 1922 г.

Dada marche en détruisant, de plus en plus, non en extension, mais en lui-même. De tous ces dégoûts il ne tire d’ailleurs aucun parti, aucun orgueil et aucun profit. Il ne combat même plus, car il sait que cela ne sert à rien, que tout cela n’a pas d’importance. Ce qui intéresse un dadaiste, c’est sa propre façon de vivre. Mais ici nous entrons dans le grand secret.

Dada est un état d’esprit. C’est pour cela qu’il transforme suivant les races et les événements. Dada s’applique à tout, et pourtant il n’est rien, ilest le point où le oui et le non et tous les contraires se recontrent non pas solennellement dans les châteaux des philosophies humaines, mais tout simplement aux coins des rues, comes les chiens et les sauterelles.

Dada est inutile comme tout dans la vie.

Dada n’a aucune prétention, comme la vie devrait être.

Peut- être me comprendez-vous mieux quand je vous dirai que dada est un microbe vierge qui s’introduit aves l’insistance de l’air dans tous les espaces que la raison n’a pu combler de mots ou de conventions²⁴³.

Затем дада еще раз доказало известную солидарность в сопротивлении и в отрицании. Маринетти и Руссоло устроили шумный концерт и были освистаны прежними друзьями. Оба были предтечами и первооткрывателями дада. Шум закончился тем, что дада было буквально “à l’instant” вышвырнуто из театра «Елисейские поля», где проходило мероприятие²⁴⁴.

Пикабиа, из осторожности отсутствовавший, полностью удалился в собственный дада-замок, когда начался последний штурм.

Бретон между тем организовал в 1923 г. собственные силы и к открытию выставки Пикабиа в Барселоне прочитал программный доклад о характере (и особенностях) развития в современном искусстве. Само собой разумеется, что Тцара и его друзья там так и не показались.

Пикабиа продолжал постоянно доказывать свою независимость. Его машинный период в живописи миновал. Теперь он рисовал то, что мне хотелось бы назвать «народными листками». По стилю они были совершенно традиционны, но при ближайшем рассмотрении не оставляли сомнения в непоколебимой агрессивности Пикабиа. Его враждебность была направлена особенно против Рембо, занимающего высокую позицию в литературе, но также и против его прежних друзей и авторов «391».

В ноябре 1924 г. он основал вместе с Дюшаном и Дерме новое направление в искусстве – инстантенизм – в качестве самой последней ветви дада. Этому новому движению он посвятил номер 19 – последний номер журнала «391». Под текстом титульного листа появился исполненный любви портрет Артюра Кравана, который Пикабиа нарисовал в 1920 г. Словом «инстантенизм» он еще раз подчеркнул центральное переживание дада, как он его видел и хотел: ценность мгновения.

Франсис Пикабиа. Рисунки из «391». 1924

Номер содержит яростные нападки на Бретона, с которым он перед этим был в союзе против Тцара: «Андре Бретон напоминает мне Саша Гитри²⁴⁵, но гораздо более старого, чем тот», и т. д., и т. д. После этой последней лобовой атаки он окончательно связал себя с Бретоном и его сюрреализмом… до конца верный своей неверности и своему принципу – не иметь никаких принципов!

После того, как дада шесть лет выдавало постановления, что всё должно, обязано распасться и будет низложено, снято с петель и забыто, – оно и само распалось.

«Дада выживет – лишь благодаря тому, что перестанет быть», – предсказывал Ж. Е. Блоше еще в 1919 г. в своем манифесте: «Дада-пророчество»²⁴⁶. Как по отношению к людям, так и к предметам, как в искусстве, так и в мышлении дада занимало новую позицию, породило новый моральный склад – но в силу своей революционной природы не могло, не – должно было и не имело права отрицать сиюминутное, мимолетное, – даже если это касалось самого дада. Оно не могло и не имело права развивать теорию, дисциплину: в универсуме свободы претендовать на это было саморазоблачительно.

Тцара, Пикабиа и Рибмон-Дессень были полностью вправе противопоставить себя стремлению Бретона к нормализации. Ибо дада-кредо было: верить в божественную справедливость самой индивидуалистической свободы как в единственный источник, из которого возникает новое. Это было то право, которое еще раз принесло Тцара победу и изолировало Бретона. Если бы время дада не истекло, то Бретон, пожалуй, мог так и остаться поверженным. Но диалектический процесс, который из полной бессистемности должен вести в новую системность, был неостановим.

Так что и Бретон был совершенно прав. Дисциплина, теория, определенное мировоззрение стали неотвратимы. Бретон давно был сыт одноообразием скандалов, предательств, бессмыслицы, исходивших просто из духа противоречия, и быстро сменяющих друг друга мероприятий. Правда, с не знающим удержу Пикабиа – как прежде, так и теперь – он обращался с крайней осторожностью, но такой целеустремленный человек, как он, не мог долго выдерживать скандал ради самого скандала – при всём уважении к Пикабиа.

Вряд ли можно сомневаться, что в конце 1922 г. Бретон считал задачу дада исполненной. Саму эту задачу он всё больше видел под негативным углом зрения. Манифест Тцара «Дада 1918», казалось, тогда широко распахнул двери, но в 1921/22 гг. Бретон обнаружил, «что эти двери ведут в коридор, который замыкается сам на себя и никуда не выводит».

Расшатывание общественного мнения казалось достигнутым. Напряжение против Тцара росло в той же мере, в какой Бретон чувствовал, что движение в целом отныне стало ненужным.