Реакция на этот непростительный промах была поначалу противоположной тому, на что рассчитывал Бретон. «Старые дада-бойцы» объединились против Бретона и выступили за противоположный манифест Тцара «Бородатое сердце». Памфлет писали Уйдобро, Пере, Сати, Сернер, Рроз Селяви (Дюшан), Супо и др.: «Нижеподписавшиеся отзывают у конгресса свое доверие и свое сотрудничество: Сати, Тцара, Рибмон-Дессень, Ман Рэй, Элюар, Цадкин, Уйдобро, Метценже, Шаршун, Радиге, Эмманюэль Фэй, М. Эрран, Фера, Р. Грэй, Раваль, Ник. Бодуэн, Зборовский, ван Дусбург, Зданевич, Вуароль, Пансаэр, Сюрваж, Мондзен, Марсель Мейер, Арп, Дерме, Селин, Ромов, Пере, Саваж, Арлан, Кокто».
Раскол дада-фронта поначалу выразился в лобовой атаке Пикабиа на дада и Тцара. В “Comedia” с удовлетворением сообщалось об этом под заголовком «Пикабиа порвал с дада». Это вызвало обрушение акций дада, от которого движение оправилось лишь на какое-то время. “Le PILHAOU-THIBAOU”, специальный номер 15 журнала «391», углубил раскол с сатанинской последовательностью, какой Пикабиа хорошо владел. После этого значительное число авторов покинули Пикабиа как «предателя». Даже его вернейший друг Рибмон-Дессень переметнулся к Тцара. Пикабиа набрал для работы в «391» новую команду, в составе которой Кокто представлял собой особую занозу для дадаистов. Но к новым авторам причислялись и Эзра Паунд, и бельгиец Клемент Панзерс. Сам Пикабиа после этого не изменил ни стиль, ни тон своих нападок. Специальным памфлетом “La pomme de pinns” 240 против Тцара он взял сторону Бретона против всех подписантов, поддержавших вместе с Тцара атаки “Le cœur à barbe”.
Илья Зданевич (Ильязд). Афиша дада-суаре «Бородатое сердце» (1923)
Решающий поворот наступил 6 июля 1923 г. в театре Мишель на большом вечернем представлении дада. Программа обещала премьеры произведений Орика, Мийо, Сати, Стравинского, танцы в костюмах Сони Делоне на фоне декораций ван Дусбурга, несколько фильмов Шилера, Ханса Рихтера и Ман Рэя, «Высморкайте нос» Рибмон-Дессеня, фонетические стихи Ильязда и декламацию стихотворения Марселя Эррана (Кокто, Супо и Тцара)… Гвоздем вечера была пьеса Тцара: «Газодвижимое сердце». «Я помню это вечернее представление, – пишет Юнье, – конец которого был отмечен беспорядками, приведшими к настоящей драке. Когда мероприятие дошло до представления „Газо-движимого сердца“, исполнителей стали резко перебивать во время спектакля. Из зрительного зала раздавались бурные протесты. Потом неожиданный эпизод: Бретон взобрался на сцену и начал бить исполнителей. Те, втиснутые в жесткие картонные костюмы Сони Делоне, не могли отбиваться и попытались убежать мелкими шажками. Бретон влепил пощечину Кревелю и ударом палки сломал руку Пьеру де Массо. Ошеломленная публика тоже начала реагировать. Беспощадного налетчика швырнули на пол. Арагон и Пере пришли ему на помощь. Все трое были побеждены и – в разорванной одежде – насильно вышвырнуты из зала. Покой в зале был восстановлен, но тут на сцену влез Элюар. Такой жест со стороны друга Тцара был неожиданным. Но зрители не разбирались в таких тонкостях, и на автора “Répétitions” 241 тут же напала целая толпа, возбужденная предыдущей потасовкой. Элюар сдался превосходящей силе и покатился по сцене, налетев на несколько софитов, которые при этом взорвались. Друзья попыталсь защитить чуткого поэта от дальнейших репрессий, но к этому времени в зале уже вызвали полицию. После того, как скандал постепенно улегся, тишина показалась зрителям аномалией. Я до сих пор слышу голос директора театра, который рвал на себе волосы из-за сорванного занавеса, поломанных кресел с мягкой обивкой и опустошенной сцены: “Ma bonbonnière, ma bonbonnière!”». (Жорж Юнье в «Приключении дада»).
«Бородатое сердце» – “Le cœur à barbe” и «Газодвижимое сердце» – стали лебединой песней дада. Дальше дело не пошло, поскольку больше никто не понимал происходящего. Начались подозрения, обиды, клевета одной группы на другую и даже журнала («391») на собственных авторов. Всё это было связано с постепенной утратой силы внутреннего убеждения. Чем больше движение теряло эту силу, тем ожесточеннее становилась борьба за власть внутри групп, пока, в конце концов, опустошенное дада не распалось.
В этой ситуации заката становилось всё очевиднее, что уже не столько идея определяет действия и фантазию участников, сколько личное стремление к власти. Такой же процесс, по сути, когда-то привел к концу берлинского дада. Время жизни дада истекло, против этой болезни еще не выросла целебная трава. Конечно, как Бретон, так и Тцара стояли горой каждый за что-то свое: Тцара за свободу и спасение дада, которое пребывало в полном упадке, а Бретон – за новую идею.