Тем не менее, еще можно было избежать трещины между различными группами, невзирая на открытые дискуссии о процессе Барреса. Летом 1921 г. мы находим Бретона и Тцара с Эрнстом и Арпом в Тироле (Имст), где они снова издают совместный дада-журнал: «Дада в Тироле»²³⁸ (см. илл. 96). Выставляется Ман Рэй, который как раз появился в Париже, и о Пикабиа еще слышно. Однако раздражающая общественное мнение стихия, которая держала участников дада-движения вместе, поколебалась не только из-за процесса Барреса. От тех первых импульсов, вызывавших потрясения, служившие для дада моральным кредо, мало чего осталось.

Начальное воодушевление, которое привело к образованию группы, испарилось. Остались отдельные индивиды, которые ощущали себя одиночками, но не группой.

Дело быстро дошло до раскола. Пикабиа был против Тцара, Рибмон-Дессень против Пикабиа, Тцара против Бретона, Бретон против Пикабиа и т. д.

Дада двигалось к кризису, которого было уже не избежать. То оружие, которое оно с таким умом и коварством, со смыслом и бессмыслицей, с искусством и антиискусством успешно применяло повсюду в течение шести лет – оружие провокации и путаницы, – обернулось против него самого. Водоворот, закрученный движением дада, теперь засасывал само дада, но, как водится, не без реющих знамен, барабанной дроби и огромной шумихи.

К развязке привел так называемый «Парижский конгресс», на котором, по словам Тцара, должен был решиться вопрос, «что прогрессивнее – локомотив или шляпа-цилиндр». Если при словах «Парижский конгресс» и рождались наполеоновские ассоциации, то лишь постольку, поскольку возникла новая властная фигура, которая на месте преднамеренного разброда и шатаний ввела теперь строжайший сверхпорядок и подчинение: Андре Бретон.

Бретон сожалел о демонстрациях, которые никуда не вели. Его методический ум был от природы создан для порядка. Ему казалось, что процесс разрушения, который он сам поддерживал в отношении общества и искусства, закончился. Теперь он хотел взять руководство на себя и повести движение в собственном направлении и в собственных целях.

И Тцара, и Бретон были в движении дада «публичными персонами» и возглавили парижский авангард, который занял ведущую позицию в мире литературы и искусства Европы. Вокруг этой позиции и шел теперь спор. Шпаги были обнажены. Флаконы наполнены ядом, силки расставлены.

И в такой атмосфере должен был состояться «Международный конгресс по выработке руководящих линий и защиты духа современности». Изрядное число участников конгресса были в большей или меньшей степени настроены против дада: Леже, которому позднее суждено будет сделать один из лучших дадаистских фильмов “Ballet méchanique”²³⁹; Делоне, Озанфан (пишущий для «Эспри Нуво»), Полан (для «Нувель Ревю Франсез»), Витрак (для «Авентюр») Бретон (для «Литтератюр») и, наконец, композитор Орик, с которым композитор Сати вел ожесточенную дискуссию в «391». Несмотря на это, идея однажды «сравнить» элементы стиля дада с элементами кубистов, орфистов, пуристов и т. д. казалась интересной.

С точки зрения дада этот конгресс был по меньшей мере курьезным мероприятием. Вовлекаться в деловую дискуссию – вне всякой путаницы – с этими деятелями искусства, казалось, совершенно противоречило духу дада.

Как рассказывал мне Тцара (позднее я приведу мнение Бретона), дада приняло это требование – исключительно для того, чтобы торпедировать мероприятие и высмеять усилия конгресса. Бретон – так считали дадаисты вокруг Тцара – «как хороший дадаист» возьмет на себя роль бикфордова шнура, чтобы взорвать конгресс. Но Бретон ничего подобного не сделал. Он принял конгресс совершенно серьезно. Казалось, проработка намеченных вопросов была для него важной, и если взглянуть на его последующую карьеру, такая его позиция представляется вполне логичной.

Дадаисты узнали о его «предательской позиции» и взбунтовались. Бретон попал под перекрестный огонь своих прежних друзей, и ему не хватило ловкости увернуться от их атаки.

Разумеется, у Бретона было совсем другое представление о тогдашней ситуации и своем долге по отношению к дадаистам и к самому себе. В “Entretiens” он объяснил, что «комитет заявил о своей готовности участвовать в проработке этих вопросов, т. е. попытаться определить новые ценности в искусстве, – но, как он продолжает, – собиралась разразиться полемика. Неизбежное сопротивление Тцара… и я имел неосторожность!!!»

Неосторожность Бретона состояла в том, что он обругал Тцара лично. Тот факт, что он выставил Тцара в «обыкновенной газете» как «выскочку из Цюриха» и авантюриста, рвущегося к известности, показал, в какой тупик загнал себя Бретон, который всегда клял подобные аргументы как подлые.