На этих заседаниях, в которых Пикабиа, судя по всему, председательствовал, каждый должен был вносить предложения, как выбраться из этого тупика. И два плана были, наконец, приняты: первый – экскурсии в стиле дада; второй – шутовской судебный процесс против Мориса Барреса²³⁴. На 14 апреля была намечена первая экскурсия в Церковь Сен-Жюльен-ле-Повр (см. илл. 92) – заброшенную, почти никому не известную церковь в совершенно неинтересной, прямо-таки безутешной местности. Засим должны были последовать другие экскурсии.

Эту первую экскурсию должны были проводить Габриэль Бюффе (первая жена Пикабиа, к этому времени уже живущая отдельно от мужа), Арагон, Бретон, Элюар, Френкель, член «Де Стейл» Хуссар²³⁵, Пере, Пикабиа, Рибмон-Дессень, Риго, Супо и Тцара.

Пикабиа, как в большинстве публичных мероприятий, в последний момент незаметно улизнул и так больше и не появился.

Эта первая, подготовленная всем составом дада-экскурсия не имела никакого успеха. Шел дождь, никто не пришел, так что впредь от подобных предприятий отказались. И перешли ко второму предложению: к процессу против Барреса. Он проводился 13 мая 1921 г. в зале Научного общества под названием «Отставка, обвинение и суд над М. Барресом» на сцене и был задуман как колоссальное дело. Тут и выявилось со всей отчетливостью, какие течения и противотоки господствовали в дада.

Частью дадаистов этот процесс был воспринят со всей серьезностью. Баррес для многих дадаистов в их юности служил образцом – как писатель и как личность – и затем докатился до «предателя», служившего рупором реакционного «Эко де Пари»²³⁶. Председателем этого суда был Бретон с его львиной головой, заседателями Френкель и Дерме, прокурором Рибмон-Дессень, защитниками Арагон и Супо, свидетелями Тцара, Риго, Пере и т. д. Среди них находился и итальянский поэт Джузеппе Унгаретти. Сам Баррес был представлен манекеном и обвинялся заочно. Он, прежний герой интеллектуальной молодежи, был обвинен в «преступлении против надежности духа».

Обвинители, защитники и свидетели выступали за или против Барреса. Всё это представляло собой помесь фарса и идеализма. Тцара и Пере обозначали собой два полюса. Бретон впоследствии с особой похвалой выделил (в “Entretiens”) Пере, который выступал на процессе в качестве неизвестного солдата²³⁷, и сказал, что тот в своей роли «без удержу пустился в поэтическое приключение», в отличие от Тцара, который «продолжал разражаться дадаистской буффонадой, а в конце даже запел песню».

Тцара и Пикабиа (который покинул зал, не дождавшись конца разбирательства) были принципиально против этого мероприятия, перегруженного серьезностью, и рассматривали всё это лишь как новый случай «каннибалистской провокации». То есть было вполне понятно, что Тцара пытался свести всё происходящее к абсурдному скоморошеству – в стиле дада (Пере, напротив, перевести в антинациональное, высмеивая «неизвестного солдата»). «На общественность всё это подействовало отнюдь не как дада». (Рибмон-Дессень).

После этого «дела Барреса» пути трех групп – Бретона, Тцара и Пикабиа – начали расходиться. Правда, 8-го и 18-го июня еще были объявлены вечера и “Grande Après-Midi” дада, но Бретон отказался в этом участвовать. Для него пора анархии миновала. Пикабиа же, напротив, требовал больше анархии. Он переименовал свой журнал «391» в “LE PILHAOU – THIBAOU” – обозначение, происхождение и смысл которого и поныне остаются неизвестными даже его самым сведущим в языке друзьям. Обе тенденции противостояли друг другу. Они показали во всей обнаженности противоречие, которое казалось непреодолимым. Но в этой противоречивости открывалось как раз то, что всегда было для дада характерным – та двойственная природа, в которой силы уничтожения связывались с силами поиска формы и содержания. Дада развивалось в напряжении между двумя полюсами до тех пор, пока оба пребывали в равновесии; как только равновесие было нарушено личностной несовместимостью, всё начало распадаться.

Т. Тцара. Проспект Первой дада-экскурсии. Апрель 1921

Листовка «дневного» дада-мероприятия в «Галерее Монтень», приуроченного к выставке «Салон Дада» 18 июня 1921

Яростный нигилизм Пикабиа, радостный цинизм Рибмон-Дессеня, реалистический цинизм Тцара отрицали все ценности сами по себе и отвергали, как Дюшан, «достаточное основание для этого земного существования». Но то, что они затем создавали, представляло собой как раз таки порядок. Если посмотреть на их произведения – картины и коллажи, стихотворения и манифесты, – то их всё еще пронизывает эхо поиска формы и содержания. Их нигилизм был последовательным, но относительным. Человек искусства явно не в состоянии что-либо разрушить, не выстраивая при этом нечто другое.

Между тем спор мнений из-за «дела Барреса» продолжался. Взбунтовался даже Рибмон-Дессень, который перед тем был готов бок о бок с Пикабиа на любое деяние и злодеяние, чтобы каленым железом выжечь дада на седалище публики:

«Сама церемония, с этим эмбриональным костюмированием и декорациями зала суда, тон чрезвычайной серьезности, едва обузданный намеками на сатирическую комедию (которая все-таки должна была иметь место!!). Арагон был защитником; он показал себя блестяще: черт побери! Он действительно многое сохранил в памяти со времен своей юридической учебы. Но что еще можно сказать об этом деле? Сам Бретон когда-то очень любил Барреса, как и многие другие. Наверняка именно по этой причине он и выбрал его в качестве первой жертвы „общественного обвинения“».

«Но само дада тут вообще не присутствовало. Дада могло быть криминальным или подлым, могло быть кровопийцей или вором, но судьей – никогда. Это первое „общественное обвинение“ оставило у нас горькое послевкусие и ввергло нас в жалкое состояние. Ничего подобного больше делать нельзя». (Рибмон-Дессень в “Déjà jadis”)